Состояние нашей
дивизии после непрерывного двухнедельного наступления, перестрелок и
рекогносцировок наилучшим образом передает запись телефонного разговора между
штабом фронта и нашей 1-й армией. На вопрос штаба армии, где кавалерия,
командующий нашей армией ответил:
— У меня точная информация, что Гурко провел ночь в Генрихсдорфе. Кавалерия
измотана, и если мы не вытащим ее оттуда, то можем потерять.
Этот разговор происходил за несколько часов до того, как три полка нашей дивизии
начали операцию по кавалерийскому набегу в немецкий тыл. Операция длилась
шестьдесят три часа.
Оперативная задача кавалеристов сводилась к установлению контакта между двумя
русскими армиями, 1-й армией под командованием генерала Ренненкампфа и 2-й
армией под командованием генерала Самсонова. Разрыв между армиями, составлявший
порядка восьмидесяти километров, не позволял командующим ежедневно обмениваться
информацией. Так 30 августа в штабе 1-й армии были в полной уверенности, что 2-я
армия уже миновала Алленштейн, а в действительности накануне 2-я армия потерпела
полное поражение. Командующий армией генерал -156- Самсонов застрелился в ночь с
29 на 30 августа. Все русские в Алленштейне попали в плен. Но поскольку мы
считали, что 2-я армия ведет бои, то наше появление в немецком тылу было бы
очень кстати.
Три или четыре кавалерийские дивизии должны были проследовать к Алленштейну.
Гурко получил приказ о кавалерийском набеге днем 30 августа, то есть через
двадцать четыре часа после того, как 2-я армия потерпела полное поражение.
Через двенадцать часов до штаба 1-й армии дошла информация о разгроме 2-й армии
генерала Самсонова. Приказ об отмене кавалерийского набега пришел в нашу дивизию
спустя два часа после того, как мы покинули расположение дивизии. Все попытки
направить к нам курьера с приказом об отмене операции потерпели фиаско. В
дневное время ни одному из курьеров не удалось пробраться в немецкий тыл.
Для проведения операции в распоряжении Гурко находились три полка; драгуны
выполняли особое задание. Примерно два с половиной эскадрона из этих трех полков
занимались рекогносцировкой. Таким образом, в распоряжении Гурко находилось
всего пятнадцать с половиной эскадронов (которые уже понесли значительные
потери), шесть пулеметов и батарея из шести трехдюймовых орудий.
Нам предстояло прорвать немецкий заслон и углубиться примерно на шестьдесят
километров, чтобы подойти к Алленштейну. Много небольших разведывательных
отрядов были направлены для поиска разрывов в немецком заслоне. Вскоре
разведчикам удалось найти неохраняемую дорогу, ведущую через лес. В 4.30 утра
началась операция. Без единого выстрела мы проникли в немецкий тыл. Но вскоре мы
натолкнулись на немецких пехотинцев, охранявших -157- железную дорогу.
Спешившийся головной отряд быстро уничтожил немцев, и мы продолжили движение. По
мере продвижения взрывая железнодорожные пути, обрывая телефонные провода,
примерно в полдень мы подошли к Алленштейну. Встретив сильное сопротивление,
Гурко был вынужден развернуть полки. Аля нас явилось полной неожиданностью, что
вместо того, чтобы устанавливать контакт между русскими армиями, нам приходится
сражаться с немецкими армиями. У нас был приказ войти в контакт с русским
гусарским полком, расположенным где-то поблизости; полк имел лошадей серой
масти. Гусары по двое отправились в разных направлениях в поисках этих серых
лошадей. Вернувшись, они сообщили, что вокруг масса немецких кавалерийских
частей, но нет никаких серых лошадей. Несмотря на клятвенные заверения, солдат
обозвали дураками и опять отправили на поиски русских гусар. Однако их так и не
удалось обнаружить. Позже мы узнали, что этот полк не принимал участие в набеге.
У меня впервые закралось сомнение, что нам не на кого рассчитывать.
1-й эскадрон получил приказ прикрывать орудийную батарею. Разомкнутым строем,
обнажив шпаги, мы прикрывали левый фланг занявшей позицию батареи. Меньшиков
сильно сомневался в действенности подобной защиты, но никто из нас не мог
предложить ничего лучше. Вскоре мы поняли, что были правы, когда не стали
спешиваться. Наша батарея открыла огонь. В течение нескольких минут они стреляли
одни, и единственный немецкий снаряд разорвался на безопасном для нас
расстоянии. Гусары пришли в отличное расположение духа; «меткая» стрельба
противника вызвала взрывы смеха. Однако наши артиллеристы думали иначе и были
абсолютно правы. В следующую минуту немецкий снаряд -158- пролетел над головами
и взорвался за нами. Гусары уже рыдали от смеха, отпуская шуточки в адрес
«метких» немцев. Но, в отличие от гусар, артиллеристы понимали, что немцы
пристреливаются. Командир батареи отдал приказ оттащить орудия, и, не прекращая
обстрел противника, с тревогой наблюдал за нашими перемещениями. Мы едва успели
расположиться за батареей, как место, где мы только что стояли, было буквально
вспахано немецкими снарядами.
Тылы мощной немецкой армии, разбившей армию Самсонова, упирались в Алленштейн.
Немцы не испытывали недостатка в пехоте, подтягивая все новые резервы и
постепенно оттесняя нас все дальше и дальше. Одна за другой наши спешившиеся
линии выходили из боя и отступали к лошадям. Сменив пару раз позицию, батарея в
конечном итоге отступила к нашим вскочившим в седла гусарам. Приблизительно в
три часа дня наши полки сидели в седлах. Построившись в колонну, мы
приготовились к отходу.
В это время головные отряды немецкой пехоты вышли из леса и направились по полю
в нашем направлении. Они прекратили стрельбу, вероятно решив, что у нашей
маленькой армии, находящейся в глубоком немецком тылу и практически попавшей в
окружение, нет иного выбора, как сдаться на милость победителю. Думаю, что они
уже рассматривали нас как военнопленных. Пару минут стояла полная тишина Затем
Гурко выехал вперед и, словно на параде, скомандовал:
— Дивизия, направо! Держать расстояние между полками! Вперед! Шагом марш! — и
указал шашкой направление движения.
Колонна развернулась. Тут же последовал приказ пустить лошадей рысью, а затем
галопом. -159-
Не веря
собственным глазам, немцы наблюдали за нашими маневрами. Когда они наконец
осознали, что мы ускользаем из их рук, они открыли огонь, но было уже поздно.
Наши полки входили в лес; незначительные потери понесли гусары, ехавшие в
хвосте.
Возможно, нам бы не удалось так легко спастись бегством, если бы мы
предварительно не взорвали железнодорожные пути. Наши разведчики доложили, что
поезд с немецкой пехотой был вынужден вернуться обратно. До сих пор не пойму,
почему немецкая пехота не могла выгрузиться из поезда и продолжить преследование
в пешем строю.
Через пару часов мы подошли к реке с илистым дном. Значит, о переходе вброд не
шло речи. Пришлось воспользоваться узкой дамбой. Пока уланы и казаки медленно
переходили на другую сторону реки, гусары сдерживали немцев. Когда последний
взвод перешел на другую сторону, дамбу взорвали. С этого момента мы были
потеряны для немцев.
Темнело, и, поскольку в непосредственной близости от нас немцев не наблюдалось,
Гурко посчитал возможным дать отдых солдатам и лошадям. Мы не могли долго
оставаться на месте: по нашему следу шли немцы. После двухчасового отдыха мы
продолжили движение. Поджидая нас в одном из населенных пунктов, немцы осветили
дорогу прожекторами.
Дивизия остановилась в лесу. Разведчиков отправили изучить местность. Вскоре они
сообщили, что впереди глубокий овраг. Гурко собрал старших офицеров, чтобы
сообщить, что полки смогут передвигаться по пересеченной местности, а орудия
придется оставить. Но мы единодушно решили, что не будем оставлять орудия, а
понесем их на себе. -160-
Пока старшие
офицеры совещались, командиры эскадронов совершили серьезную ошибку: они
позволили солдатам спешиться. Измученные солдаты упали на землю и заснули. Когда
командир приказал трогаться с места, нам стоило огромных усилий разбудить
смертельно уставших людей. Предстояло пройти по сильно пересеченной местности.
Только гусарам, помогавшим артиллеристам нести орудия, разрешили спешиться;
остальные спали, сидя верхом, обняв лошадей за шею. Понятно, что двигались мы
крайне медленно; за три часа нам удалось покрыть только пять с половиной миль.
Знакомые с местностью немцы не ожидали, что мы выберем этот маршрут, и на
какое-то время опять потеряли нас. Всю ночь мы двигались без остановок.
В девять утра начал накрапывать дождь. Гурко, считая, что нам удалось оторваться
от преследования, приказал остановиться и расседлать лошадей. Только солдаты
успели расседлать лошадей, как разведчики сообщили, что к нам приближается
немецкая армия: пехота, кавалерия, артиллерия. Лошадей оседлали, и усталая
дивизия опять тронулась в путь. Наш полк находился в арьергарде, поэтому мы
должны были задержать немцев. Известный своей храбростью Гурко пожелал остаться
с нами; он всегда выискивал для себя самые горячие точки. Несколько минут мы
находились под ураганным огнем противника, а затем, выйдя из боя, поскакали к
нашим полкам. Мы не успели проскакать и мили, как на холме, с которого
открывался прекрасный обзор на дорогу, появилась немецкая пехота. По всей
видимости, они готовились взять нас в клещи. Полк приготовился вступить в бой с
немецкой пехотой, но внезапно резко потемнело, и, вместо мелкого дождика, с неба
хлынули потоки воды. Дождевая завеса скрыла нас от врага. Мы развернулись и
скрылись в -161- лесу, торопясь догнать наших уланов и казаков. И в этот раз
удача была на нашей стороне.
Вечером 1 сентября нам показалось, что немцы все-таки упустили нас, и Гурко
решил устроить привал. Мы действительно очень нуждались в отдыхе. За тридцать
девять часов дивизия в общей сложности прошла порядка ста двадцати километров, а
разведчики и того больше. И это не считая нескольких перестрелок и небольшого
сражения при Алленштейне. И люди, и лошади еле держались на ногах.
Рано утром нас обнаружил отряд немецких кавалеристов-разведчиков, и нам ничего
не оставалось, как двинуться дальше. Мы все еще находились на значительном
расстоянии от нашей линии фронта.
Немцы упорно продолжали поиски пропавшей дивизии. То тут, то там появлялись
небольшие пехотные и кавалерийские отряды; звучало слово «окружение». Однажды
дивизия остановилась на несколько минут: командиры хотели обсудить дальнейший
маршрут следования. Наш эскадрон спешился, и Меньшиков с офицерами сели под
деревьями. Неожиданно из-за деревьев выскочили два казака на лошадях и
закричали:
— Нас окружили!
Мы застыли в молчании. Меньшиков, глядя на наши помрачневшие лица, спокойно
заметил:
— Знаете, а ведь, возможно, в этот момент немцы находятся в еще худшем
положении.
Сейчас меня ничего не могло обрадовать больше, чем мысль, что кому-то может быть
хуже, чем мне.
В полдень Снежков, с которым я уже несколько часов скакал бок о бок, вдруг
сказал:
— Я дам три рубля первому пехотинцу, которого мы встретим. -162-
Сейчас пехота
ассоциировались для нас со словом «защита»; она гарантировала нам безопасность.
Даже сравнительная безопасность может казаться полной, когда на тебя охотятся
словно на зверя.
Ближе к вечеру мы увидели бородатого солдата с винтовкой, сидящего под деревом у
дороги. Снежков подъехал к нему и протянул три рубля.
— За что, ваше благородие? — удивленно спросил солдат.
— Просто за то, что я чертовски рад видеть тебя, — ответил Снежков.
Сзади засмеялись гусары.
Прошло шестьдесят три часа с начала операции. Уланы понесли самые тяжелые
потери; мы же умудрились обойтись без потерь.
Несколько дней мы отдыхали. В дивизию прибыло пополнение взамен понесенных
потерь. Спустя три недели доставили первую почту.
Подготовкой пополнения занимался 7-й резервный полк, размещенный в Тамбове. Этот
полк обеспечивал нас солдатами и лошадьми. В ходе войны мы получили в общей
сложности шесть резервных эскадронов, то есть целый полк. Все вновь прибывшие
солдаты и лошади равномерно распределялись внутри нашего полка.
Ходили слухи, что за набег на Алленштейн Гурко хочет представить полк к награде,
а выбор награды оставлял за нами. Правда, было непонятно, из чего выбирать; полк
уже имел все возможные награды. Кто-то предложил попросить ментики.
В мое время в некоторых гусарских полках еще сохранились ментики; сумские гусары
носили их до середины -163- XIX века. Предложение понравилось, но возник спор в
отношении цвета. Как известно, «на вкус и цвет товарищей нет»; к вечеру
перессорились даже лучшие друзья. Мир был восстановлен, когда поступило
предложение попросить ментики, которые носили гусары в период Наполеоновских
войн: серые с алой грудью. Слухи оказались чистым вымыслом; просто кто-то принял
желаемое за действительное. Непонятно, почему мы подумали, что нас должны
наградить за этот набег, если мы так и не решили поставленной перед нами задачи.
8 сентября немецкая армия, одержав победу при Тан-ненберге, повернула на север и
начала наступление на нашу 1-ю армию. Через пару дней наша кавалерийская дивизия
получила приказ присоединиться к вновь сформированной 10-й армии. Мы
предполагали, что под прикрытием пехоты без приключений за несколько дней доедем
js,o 10-й армии. Но уже через пару часов Гурко сообщил, что 43-я пехотная
дивизия с трудом сдерживает натиск противника. Мы совершили ночной марш-бросок и
утром 9 сентября уже прикрывали левый фланг попавшей в тяжелое положение пехоты.
Драгуны спешились первыми и присоединились к пехотинцам на линии огня. Следом и
наш спешившийся эскадрон занял позицию на левом фланге.
За нашим эскадроном стояла пехотная батарея из восьми трехдюймовых орудий. Бой
шел, не затрагивая нас, исключительно на правом фланге. Пренебрегая традициями
«славной школы», я крутился на батарее, с интересом наблюдая за действиями
орудийного расчета и командира. В какой-то момент немцы, очевидно, решили, что
«нащупали» нашу батарею, и открыли ураганный огонь. Их расчет не оправдался:
снаряды улетали метров на четыреста дальше цели. Командир батареи мгновенно
-164- воспользовался оплошностью немцев и скомандовал:
— Три орудия, пли!
Три орудия вели огонь, три молчали. Немцы «заглотили наживку». Они решили, что
три орудия вышли из строя, и принялись с еще большим энтузиазмом стрелять в том
же направлении. Через пару минут командир батареи приказал замолчать еще двум
орудиям. Теперь только одно орудие продолжало стрелять, а скоро и оно замолчало.
Немцы решили, что уничтожили батарею, и, даже если у русских осталось одно
орудие, они уже не могут представлять серьезную опасность.
Тут меня позвали в эскадрон. Наши разведчики сообщили о сосредоточении напротив
нас немецкой кавалерии и пехоты. Предполагалось, что наступление нацеливается на
наш левый фланг. Действительно, не прошло и десяти минут, как замолчала наша
батарея, а перед нами появились два немецких эскадрона. Возможно, они не
подозревали о нашем присутствии и собирались захватить то, что осталось от
замолчавшей батареи. Мы подпустили их поближе и открыли огонь. Немцы в панике
бежали, оставляя на земле солдат и лошадей. Однако немецкая пехота тут же начала
наступательный марш на наши позиции, но тут «умершая» батарея вернулась к жизни
и с нашей помощью заставила немцев отступить. Я не люблю вспоминать те военные
эпизоды, когда нам приходилось стрелять в кавалерию; страдания невинных
животных, втянутых в борьбу между людьми, — не слишком приятное зрелище.
Этот бой был незначительным эпизодом в крупномасштабном немецком наступлении.
Ночью наша пехота получила приказ начать отступление (вместе со всей армией), и
Гурко принял решение продолжить движение в -165- направлении 10-й армии. Однако
нам опять пришлось приостановиться, чтобы заполнить промежуток, образовавшийся
между двумя большими группами русской пехоты, и, соответственно, отступать
вместе с ними.
Как-то во время отступления нашей дивизии надо было перейти через небольшую
речку, а на это требовалось время. Наш 1-й эскадрон должен был удерживать
немецкую кавалерию, неотступно следовавшую за нами. Меньшиков направил один
взвод на разведку, а три взвода двинулись по дороге в направлении противника.
Вскоре наши разведчики сообщили, что к нам рысью движется немецкий эскадрон. Мы
спешились и заняли огневые позиции по обе стороны дороги в канаве. Два
наблюдателя приглушенными голосами сообщали нам о приближающемся противнике;
Расстояние между нами и немцами постепенно сокращалось, и, когда немецкий
эскадрон оказался совсем рядом, Меньшиков поднялся, перекрестился и просто
сказал:
— Ну, парни, начнем, помолясь.
Гусары, кто стоя в полный рост, кто опустившись на одно колено, открыли огонь.
Немцы понесли тяжелейшие потери; землю покрыли мертвые и раненые люди и лошади.
Счастливчикам удалось ускакать.
Мы вскочили на лошадей, двинулись дальше, но вскоре увидели еще один немецкий
эскадрон. Немцы, конечно, тоже увидели нас. Мы построились для начала атаки и
пустили лошадей рысью.
— Перейти на галоп, — почти сразу скомандовал Меньшиков.
Немецкий эскадрон развернулся в обратном направлении и ускакал, а мы,
остановившись, тут же попали под ураганный огонь немецкой пехоты, которая
довольно часто следовала за немецкой кавалерией. Пришла наша -166- очередь
отступать. Мы поскакали обратно и через какое-то время оказались в довольно
безопасном месте, скрывшись за одним из холмов. Пара человек получили ранения.
Мы опять спешились, и завязалась перестрелка.
— Достаточно, — посмотрев на часы, сказал Меньшиков. — Дивизия уже форсировала
реку.
Мы вскочили на лошадей. Немцы прекратили преследование.
Я был в приподнятом настроении. Наш эскадрон заставил отступить целый
кавалерийский полк противника, несмотря на поддержку немецкой пехоты и
артиллерии. Один немецкий эскадрон понес тяжелые потери, другой сбежал при виде
нашей атаки. Я уже представлял, как получу первую военную награду. Мои мечты
прервал приказ:
— Офицеры, к командиру!
Когда мы подъехали к Меньшикову, он сказал:
— Никому в полку не говорите о перестрелке. Не стоит заставлять всех думать, что
мы такие храбрецы, иначе нас всегда будут посылать в самые опасные места.
Вот так я потерял возможность получить первый военный крест.
Получение орденов во многом зависело от отношения к наградам командира полка,
который представлял офицеров к награждению. Некоторым командирам нравилось,
когда грудь их офицеров украшали награды. Другие, вроде Гротена, не придавали
наградам особого значения.
— Прошу прощения, — говорил Гротен, — но самое лучшее для вас — не получать
одного из этих больших крестов.
Он, конечно, имел в виду могильные кресты. За Ласдененскую операцию Гротен
получил высокую награду — георгиевское оружие. Спустя тридцать лет, когда Гротен
уже жил во Франции, члены организации «Кавалеристы — -167- кавалеры ордена
Святого Георгия», реконструируя историю, написали Гротену письмо, в котором
спрашивали, за что он получил орден Святого Георгия. «Прошу прощения, — написал
Гротен, — но я сам не знаю за что».
Спустя пару дней наша отступающая дивизия, с гусарами в арьергарде, опять
пересекла небольшую речку. Я с несколькими гусарами должен был взорвать мост. В
кавалерийской школе мы изучали различные типы мостов и их самые уязвимые места.
Сейчас, стоя перед этим деревянным мостом, я пожалел, что с прохладцей относился
к этому школьному предмету. Я с тоской смотрел на мост, не представляя, куда
следует заложить взрывчатку. Первый взрыв поднял в воздух щепки и пыль; мост
остался на месте. Немцы уже бежали по мосту и стреляли в мою сторону, когда
прозвучал второй взрыв. Мост опять устоял. У меня не было времени на третью
попытку, и я пришпорил лошадь, отрываясь от немецкой пехоты, идущей по мосту.
Это случилось недалеко от Маркграбова, города, рядом с которым мы получили
боевое крещение. На следующий день мы пересекли границу с Россией и
утрамбованные немецкие дороги сменили на российскую грязь.
— Наша извечная беда — это дороги, — с добродушным сарказмом переговаривались за
моей спиной гусары.
Наша 1-я армия не
смогла выдержать атаку немецкой армии и была вынуждена покинуть немецкую
территорию и отойти в Россию. Пару недель у границы шли серьезные бои, но
русским удалось развить контрнаступление, и теперь уже немцы были вынуждены
отступать. -168-
Мы оставались на территории Восточной Пруссии до середины февраля.
Мы уже приобрели некоторый военный опыт. Все сражения разворачивались примерно
по одному сценарию, но время от времени возникали ситуации, выделявшиеся на
общем фоне борьбы.
Мы часто проводили разведывательные операции, но мне запомнились две из них. В
одной из таких операций участвовал корнет Иванов, немногословный, упрямый и
очень храбрый солдат. В немецком тылу в лесу он обнаружил огромную вражескую
колонну, движущуюся по дороге к фронту. Он приказал солдатам спрятаться вместе с
лошадьми в чаще леса, а сам подполз так близко к дороге, что слышал, о чем
говорят немцы. В течение нескольких часов он наблюдал за движением немецкой
армии. Первые два гусара, которых он отправил в штаб дивизии с донесением,
наткнулись на еще одну вражескую колонну, следующую к русской границе. Один из
гусаров остался вести наблюдение, а другой поскакал обратно, чтобы сообщить
Иванову о второй колонне. Иванов отправил своего унтер-офицера вести наблюдение
за второй колонной, а сам продолжил собирать сведения о первой. Поздно вечером
донесения о немецких колоннах, идущих к границе, доставили в штаб дивизии, а
оттуда по телеграфу передали в штаб армии. Это была не просто важная информация,
это были первые сообщения о надвигающемся немецком наступлении. На следующее
утро, отправляясь с разведывательной группой на задание, я столкнулся с
вернувшимся из разведки Ивановым. Он выглядел усталым, но довольным и был, как
обычно, немногословен.
Еще одну блестящую разведывательную операцию провел корнет Поляков. Он первым
сообщил в штаб пехотного корпуса, что немцы отступают. Штабной капитан -169- так
описал этот эпизод: «Корнет Поляков прибыл в штаб со своей разведывательной
группой. Он сообщил, что накануне был в немецком тылу и видел отступающих
немцев... Он еле стоял на ногах, и сказал, что не ел трое суток. Я усадил его,
распорядился, чтобы ему принесли чай, и сел читать составленное им донесение. В
нем он с исключительной точностью изложил свои наблюдения, час за часом...» Это
был тот самый Поляков, с которым, если вы помните, мы отмечали покупку собаки в
ресторане «Яр».
Подобные успешные разведывательные операции заставили некоторых генералов
потребовать невозможного. Однажды корнет Константин Соколов был вызван в штаб
дивизии и получил приказ проникнуть в немецкий тыл, в Инстербург, чтобы получить
точные данные о немецкой армии.
К счастью, при разговоре присутствовал генерал Нилов, который спросил:
— И как же корнет должен получить эти данные? Обратиться к коменданту крепости?
Разведывательный рейд отменили.
Вскоре после нашего первого отступления с немецкой территории нависла угроза
изоляции над крепостью Осовец, современного фортификационного сооружения. До
того как крепость могла быть полностью отрезана от внешнего мира, следовало
передать в крепость новые коды. Меня отправили в крепость с кодами, написанными
-170- на чрезвычайно тонком листе бумаги, чтобы в экстраординарном случае я мог
проглотить лист с записью. На протяжении всей двадцатикилометровой поездки мой
вестовой Кауркин развлекал меня историями из деревенской жизни. Неподалеку от
крепости мы повстречали группу крестьян, которые рассказали, что час назад мимо
проскакала немецкая кавалерия. Мы решили разделиться: Кауркин скакал впереди, а
я метров на триста за ним, чтобы в случае чего проглотить секретный документ.
Уже стемнело, когда мы подъехали к крепости, и в штабе мне любезно предложили
переночевать. Но крепость действовала на меня угнетающе, и в ее стенах я
чувствовал себя словно мышь, попавшая в ловушку. Поэтому, немного отдохнув и
накормив лошадей, под покровом темноты мы тронулись в обратный путь.
К концу октября наши лошади совершенно выдохлись, и Гурко направил в штаб армии
короткую телеграмму: «Когда нам дадут отдохнуть?» Командующий армией так же
коротко ответил: «Когда закончится война».
В дивизии для обеспечения ухода за больными и легко раненными животными была
организована ветеринарная лечебница. Меньшиков, на которого было возложено общее
руководство, взял с собой унтер-офицера Сидоровича. Ветлечебницу разместили в
тылу, примерно в ста шестидесяти километрах от нас, и туда переправляли лошадей,
а вот как их забирали оттуда, я не помню.
В те годы многие мальчишки сбегали из дома на фронт. В нашем полку таких
любителей приключений прямиком отправляли в ветеринарную лечебницу, а оттуда
домой. Меньшиков сопровождал их отправку словами: «Возвращайтесь в школу;
воевать намного проще, чем учиться». Но один мальчик попал к нам в полк при
особых обстоятельствах. Как-то в разрушенной деревне гусары одного из -171-
наших эскадронов подобрали одиннадцатилетнего мальчика, сироту, которого звали
Петр. Его родители погибли при артобстреле, и, когда Петя вышел из укрытия, в
деревне уже никого не было. Мальчик остался в эскадроне. В скором времени, когда
нас перевели в резерв, унтер-офицер, взявший на себя заботу о мальчике, решил
заняться его воспитанием. Частично оно состояло из порки по утрам. Мой денщик
рассказал, как начинается день этого унтер-офицера:
— Значит, так. Унтер-офицер просыпается, встает, первым делом смотрит, чтобы
лошади были накормлены, потом пьет чай и уже потом порет Петю.
После того как Меньшикова поставили во главе ветеринарной лечебницы, я видел его
не более трех раз, когда он приезжал в полк. Во время революции Меньшикова убили
большевики.
Корнет Снежков был назначен адъютантом полка, а вскоре и я оставил 1-й эскадрон
в связи с назначением на должность начальника подразделения связи. В 1-м
эскадроне не осталось офицеров, составлявших первоначальный костяк эскадрона.
Эскадрон потерял много солдат и лошадей. Полк послал запрос и в скором времени
получил эскадрон из резерва.
В начале войны подразделение из двадцати солдат обслуживало полковые телефоны,
телеграф, гелиограф и прожектор. В первые месяцы войны стало ясно, что, хотя
телеграф и гелиограф могут оставаться в обозе, межполковые линии связи должны
быть увеличены. В январе 1915 года я был назначен командиром подразделения
связи, штат которого был увеличен втрое. -172-
Для формирования
нового подразделения каждый эскадрон должен был выделить порядка шести человек и
лошадей. Унтер-офицеры получили возможность избавиться от ненужных людей. Ко мне
с улыбкой отправляли самых неумелых солдат на самых старых лошадях. Когда я в
первый раз оглядел свое подразделение, мне захотелось плакать. Передо мной
стояли изгои, солдаты, изгнанные из полка. Их лошади, казалось, были готовы
завтра сдохнуть. От одного моего взгляда их снаряжение могло развалиться на
части. Единственное, что меня примиряло с этими солдатами, так это то, что
практически все были грамотными.
Многие мои солдаты, не обладавшие высокими нравственными устоями, на самом деле
спасли мое доброе имя. Через пару дней после того, как они вошли в мое
подразделение, наш полк ночевал рядом с кавалерийской дивизией. На следующее
утро я заметил, что у моих солдат появились две красивые гнедые лошади. Нетрудно
было предположить, откуда они появились в моем подразделении, но я сделал вид,
что ничего не заметил. Позже я пришел к выводу, что с корыстной точки зрения для
меня наилучшей политикой была политика невмешательства; я попросту закрыл глаза
на действия своих солдат. Мало-помалу солдаты заменили не только всех лошадей,
но и старые седла, уздечки. Весной я удостоился похвалы командира дивизии за
внешний вид своего подразделения.
Около двух лет я командовал подразделением связи и очень полюбил своих солдат.
Они были храбрыми разбойниками, и временами я испытывал чувство гордости, что
-173- являюсь главным разбойником. Они тоже любили меня и дважды доказывали свои
нежные чувства. Первый раз в мой день рождения, когда они подарили мне экипаж,
запряженный парой серых в яблоках коней. Экипаж они украли в ближайшем поместье.
Дело было в России, и я понял, что должен вернуть экипаж владельцу. А второй
раз, уже после революции, когда я принял командование 1-м эскадроном, они
подарили мне несколько серебряных столовых предметов, купленных на законных
основаниях. Один из гусаров произнес речь, суть которой сводилась к тому, что
теперь они свободные люди и никто не заставляет их по-доброму относиться ко мне,
но именно поэтому они хотят преподнести мне этот подарок.
В подразделении связи у меня не было младших офицеров. Следующим после меня по
званию был унтер-офицер Красихин. Человек яркий, энергичный, чрезвычайно строгий
и крайне дипломатичный. Без него я бы никогда так хорошо не справлялся со своими
обязанностями. Ему было очень трудно поддерживать дисциплину, поскольку большую
часть времени солдаты проводили в разных эскадронах, и он мог общаться с ними
только по телефону.
— Петр, продуй уши! — часто кричал он в трубку.
Нас снабжали телефонными аппаратами, но вдобавок я купил дюжину великолепных
шведских полевых аппаратов и подарил их полку. В свою очередь, полк приобрел
несколько самых простых телефонов, специально для часовых.
Тяжеленные телефонные провода в изоляции были намотаны на большие металлические
катушки. Гусар закреплял на спину катушку, садился на лошадь, рысью или галопом
скакал в нужном направлении, а провод разматывался за ним. Мы поднимали провода
только над дорогой, а так они стелились по земле. Когда полк менял место -174-
дислокации или останавливался на ночь, мы, действуя быстро и слаженно, в течение
часа устанавливали связь между всеми подразделениями полка. Сложность состояла в
том, что всадники часто обрывали провода и во время боя рвущиеся снаряды
нарушали установленные нами линии связи. Моим солдатам приходилось ползать вдоль
проводов, отыскивая место повреждения, чтобы восстановить обрыв, иногда
подвергаясь большей опасности, чем сражающиеся эскадроны. Многие вели себя
просто героически, и я делал все от меня зависящее, чтобы их представляли к
военным наградам.
Иногда, отступая, нам приходилось оставлять протянутые провода. В каких-то
случаях удавалось воспользоваться оставленными немецкими проводами. Мы подбирали
на полях сражений все оставленные телефонные провода и аппараты.
Подразделение связи обычно располагалось в штабе полка Штаб — это командир
полка, его адъютант и старший полковник. Адъютант, поручик Снежков, и я по
возможности жили вместе. Когда Снежков уезжал в отпуск, его обязанности
возлагались на меня. Кроме того, я отвечал за взрывчатые вещества всего полка.
Мне особенно запомнился один случай, связанный с телефонами. В моем
подразделении был гусар по фамилии Немец. Как-то в начале большого немецкого
наступления в авангарде нашего полка стоял пехотный батальон. Телефоны,
соединявшие командира батальона с другими полковыми подразделениями и с
артиллерией, находились в блиндаже. Немец был телефонистом у Гротена. Немцы
пошли в наступление крупными силами. Одна пехотная рота была полностью
уничтожена, другая отступила, неся тяжелые потери. Командир пехотного батальона,
совершенно потерявший голову, названивал по всем телефонам, -175- то умоляя, то
требуя помощи. Наконец командир батальона схватился за телефон, связывающий его
со штабом.
— Кто на связи? — прокричал он.
— Немец, — последовал спокойный ответ.
— Это конец, — прошептал потрясенный командир батальона, опуская трубку.
В начале декабря наш полк стоял в деревне Куссен, действуя в качестве
кавалерийского прикрытия для нашей пехоты.
Напротив стоял такой же немецкий кавалерийский заслон, и, что интересно, это
тоже была 1-я кавалерийская дивизия, только немецкая. На нашем участке фронта
царило временное затишье, и между нашими и немецкими поварами было установлено
что-то вроде временного дружеского соглашения. Наши передовые отряды
располагались на небольших фермах. Полевым кухням, чтобы не попасть под обстрел,
приходилось двигаться окольными путями. Обслужив один взвод, эскадронная кухня
возвращалась в тыл, оттуда ехала к следующему взводу, опять возвращалась и так
далее. Взаимопонимание, установленное между поварами обеих сторон, позволило
свободно переезжать от взвода к взводу, не возвращаясь каждый раз в тыл.
Возможно, это обстоятельство стало причиной нашей встречи с немецкими офицерами.
Как-то утром на нейтральную полосу выехал немецкий улан с копьем, к которому был
привязан белый флаг, и положил на землю пакет и письмо. Письмо, адресованное
офицерам нашего полка, было составлено в вежливой форме. В пакете находились
сигары и коньяк. Через какое-то время наш гусар под белым флагом положил на
нейтральную полосу пакет с папиросами и водкой для -176- немецких офицеров. В
письме мы приглашали их встретиться в полдень на нейтральной полосе. По три
офицера с каждой стороны встретились и даже вместе сфотографировались. Мы
говорили о чем угодно, в основном на спортивные темы, но ни словом не упомянули
о войне. Прощаясь, договорились встретиться на следующий день в то же время; мы
должны были принести закуску, а немцы коньяк. Вечером новый командир дивизии,
узнавший о встрече, категорически запретил общаться с немецкими офицерами. На
следующее утро, чтобы оповестить немцев об отмене встречи, все наши передовые
посты одновременно выстрелили в воздух. Возможно, если бы командиром дивизии был
Гурко, он принял бы другое решение, но несколько дней назад Гурко получил
повышение и принял командование пехотным корпусом.
Стреляя в воздух, мы чувствовали себя не лучшим образом. Нам хотелось
объясниться с немецкими офицерами, чтобы они поняли, почему мы так поступили. В
последующие месяцы мы несколько раз сталкивались с этим полком и как-то
попытались, увы, безуспешно, войти с немецкими офицерами этого полка в контакт.
Мы знали, по какой дороге в лесу периодически проезжает их патруль, поэтому
написали письмо, вложили его в большой конверт и прибили конверт к дереву,
стоящему у дороги. Письмо взяли, но ответа на него так и не последовало.
В конце января — начале февраля, когда немцы вытеснили нас из Восточной Пруссии,
полк понес серьезные потери. Два офицера были убиты, один умер от ран. Среди
этих офицеров был Владимир Соколов, который обучал меня верховой езде, когда мы
еще стояли в Москве. Семь офицеров были ранены, среди них Рахманинов и Швед.
Рахманинов больше не вернулся в полк; он умер от сыпного тифа в Гражданскую
войну. -177-
В течение десяти
дней мы потеряли десять офицеров, то есть двадцать пять процентов общей
численности. Цифра, в любом случае, большая, а если учесть предыдущие потери, то
в общей сложности процент был значительно выше. Многие взводы оказались без
офицеров. Однако наши потери были ничтожны по сравнению с потерями, понесенными
пехотой. По общему мнению, шансы быть убитым в пехоте были намного выше, чем в
кавалерии. Это мнение неизменно вызывало раздражение Меньшикова.
— Если меня убьют, мне будет абсолютно все равно, какой у меня был шанс, —
отвечал он на подобные заявления.
Константин Соколов с большим чувством написал о смерти брата, и мне захотелось
привести на страницах книги его рассказ как пример описания одной из многих
тысяч обычных военных историй.
«Наши позиции находились примерно в 300 метрах от немецких. Никто в эскадроне не
спал в эту ночь: мы ждали немецкое наступление. Утром некоторым солдатам
разрешили пойти в деревню отдохнуть. Бой начался в районе полудня. Наша батарея
открыла прицельный огонь; снаряды рвались чуть выше траншей. Немцы выскочили из
траншей и побежали. Когда наша пехота поднялась из окопов с криком «Ура!»,
капитан Поляков (не путать с корнетом Поляковым) приказал своим солдатам перейти
в наступление. Отдыхавшие в деревне гусары присоединились к наступавшему
эскадрону. Брат не появился. Я побежал в деревню и нашел его крепко спящим на
стогу соломы. Я разбудил брата, и он присоединился к гусарам. Тем временем немцы
перестроились и открыли огонь из винтовок и пулеметов. Наше наступление
захлебнулось. Капитан Поляков крикнул мне, что его ранили, -178- и с помощью
гусара пошел в деревню. Ураганный немецкий огонь заставил гусаров вжаться в
землю; раненые отползали назад. Командование после Полякова должен был принять
мой брат. Я осмотрелся, но не увидел его. Понимая, что бессмысленно оставаться
на открытом пространстве, я приказал отступать. Гусары боялись шевельнуться и
оставались на месте. Я метался между взводами, приказывая отступать. Наконец
гусары подчинились. Когда мы вернулись в деревню, я спросил, не видел ли кто
поручика Соколова. Гусары молчали. Подозревая худшее, я повторял свой вопрос до
тех пор, пока кто-то не ответил, что он убит. Я бросился в деревню и увидел
брата, лежащего приблизительно в сорока метрах впереди. Гусары хотели вытащить
его тело, но я, желая избежать лишних потерь, запретил им идти за телом брата.
Пока я разбирался с ранеными и погибшими, гусары все-таки принесли убитого
брата».
Во второй половине февраля немцы смогли окружить XX русский корпус с помощью
трех своих корпусов. Корпус героически сражался против численно превосходящего
противника, отступая к Гродно. Практически все погибли, когда до Гродно
оставалось несколько километров; прорваться удалось только одной бригаде. -179-
Вскоре мы увидели
поле битвы, а пока наш полк в течение нескольких дней занимал сделанные пехотой
траншеи на реке Неман. Пока мы находились в траншеях, был убит корнет Поляков и
серьезно ранен командир 6-го эскадрона. Смерть Полякова была одной из многих
бессмысленных потерь, которые столь часты на войне. Его эскадрон на ночь сменил
в траншеях другой эскадрон. Траншеи были неглубокие, их, вероятно, рыли в
спешке, под немецким огнем. Уже рассвело, и солдаты осторожно выглядывали из
траншеи, чтобы определиться на местности. Поляков поднялся в полный рост и стал
обозревать немецкие позиции. Первая пуля ранила его, а вторая попала прямо в
сердце.
2 марта, спустя девять дней после поражения XX корпуса, 10-я русская армия
перешла в контрнаступление. Наш полк шел вперед, пробиваясь сквозь снежную бурю.
Когда днем буря утихла, мы увидели впереди, примерно в полутора километрах от
себя, отступающую по той же дороге немецкую кавалерию. В сумерках мы вошли в
августовский лес, где был окончательно разгромлен XX русский корпус. По обеим
сторонам дороги было свалено что-то, издали напоминавшее штабеля дров. Снежков
подъехал ближе к штабелям и сообщил, что это груды тел.
Местные жители, мобилизованные для захоронения мертвых, работали от восхода до
заката, но не успели закончить работу. Они даже не успели собрать всех убитых.
Поля и леса были буквально покрыты убитыми — и немцами и русскими. На последнем
этапе битва, по всей видимости, шла с переменным успехом, и тела немецких и
-180- русских солдат покрывали землю слоями, словно начинка в пироге.
Я как сейчас вижу батарею на огневой позиции: заряжающие за орудиями; солдаты и
лошади на своих местах, и все они мертвые. Я помню пехотную роту, которая, судя
по состоянию тел, была скошена пулеметной очередью. На лесной дороге я наткнулся
на несколько носилок с немецкими солдатами. Солдаты на носилках,
санитары-носильщики и два медбрата — все были убиты. На дороге стояли фургоны,
принадлежавшие русскому полку; и лошади, и люди в фургонах были мертвы. Дальше,
в том месте, где дорога проходила под мостом, лежала груда мертвых немецких
солдат. Возможно, они спрятались под мостом и там их настигли пули.
На окраине деревни тоже лежали тела мертвых немецких солдат. Кто-то сказал мне,
что там лежало 400 трупов. Вероятно, они построились в колонну в ожидании
приказа, когда из леса неожиданно раздались пулеметные очереди.
По всей деревне в домах лежали раненые русские солдаты. Это были тяжело
раненные, и немцы не стали брать их в плен; от них были бы одни неприятности. Их
разместили в домах, оказали какую-то помощь и оставили одних. У немецких врачей
хватало забот с собственными ранеными, и они не могли заниматься русскими
солдатами. Нельзя описать словами ту радость, которую испытали эти раненые
солдаты при виде нас. В домах стояло такое зловоние от немытых тел и загнивающих
ран, что я предпочел ночевать на улице, в снегу. На следующее утро мы
эвакуировали этих несчастных людей.
Вскоре после этого, двигаясь за нашей линией фронта, мы проезжали монастырь. Был
Великий пост. Командир полка решил, что мы должны воспользоваться случаем и
-181- исповедаться. Из-за отсутствия времени было решено исповедаться
одновременно всем полком. Полк построился в большой монастырской церкви.
— Вы убивали? — спросил батюшка.
— Да, — хором ответил полк.
— Вы воровали?
— Да, — ответили почти все.
На этом месте меня разобрал смех, и я уже не помню, чем кончилось дело.
В следующем году мы прошли подобную процедуру, когда лежали в траншеях на берегу
Двины. У нас опять не было времени на индивидуальные беседы с батюшкой; мы
исповедались эскадронами. На этот раз полковой священник не задавал нам
вопросов. Он просил нас представить, что мы стоим перед Богом и молча вспоминаем
свои грехи и просим за них прощения. Над нами кружил немецкий самолет, а в это
время гусары, склонив головы, стояли в полной тишине. Это была единственная в
моей жизни исповедь, которая по-настоящему затронула мое сердце.
Наша дивизия, не считая разведывательных рейдов и перестрелок, часто
перебрасывалась с одного участка фронта на другой. Марши мы совершали, как
правило, по ночам. Даже мы, молодые корнеты, уставали, а каково же было нашим
полковникам, которые были старше нас лет на двадцать? Во время этих ночных
переходов я часто ехал рядом с полковником Ротом. Я закрываю глаза и вижу, как
он сидит в седле, то откидываясь назад, то склоняясь вперед; он спал на ходу. Я
помню дословно его высказывания, которые он повторял много раз, когда сильно
уставал.
— Достаточно. Пора идти к кайзеру Вильгельму и сказать ему: «Прости, дядя, но с
нас довольно». Немцы спят, а мы все едем и едем. -182- В середине апреля 1915
года наша 1-я кавалерийская дивизия едва ли могла соответствовать боевым
условиям. От полка осталась всего лишь третья часть; в эскадроне было 30
человек, вместо положенных ста пятидесяти. Оставшиеся лошади могли идти только
шагом. Но по-прежнему из штаба армии, расположенного в глубоком тылу,
непрерывным потоком шли приказы: «Перемещайтесь туда-то», «Атакуйте тех-то».
Как-то утром, получив очередной приказ, командир дивизии сообщил в штаб армии,
что не может его выполнить. Нам приказали отойти в тыл, а на наше место прислали
новую кавалерийскую дивизию. Два дня мы шли, в основном держа в поводу лошадей,
в Гродно. Там мы сели на поезд, который привез нас в Вильно, на отдых.
Находясь на
отдыхе в Вильно, мы получили замечательное известие: император, узнав, через
какие нам пришлось пройти испытания, пожелал увидеть нашу дивизию. Спустя
несколько дней мы погрузились в поезд и поехали в Санкт-Петербург. Нас временно
разместили в Красносельском лагере.
Поезд приближался к Санкт-Петербургу, и за окном мелькали маленькие станции,
знакомые мне с детства. Так приятно было погрузиться в воспоминания, которые не
имели ничего общего со стрельбой, взрывами снарядов, всеми ужасами войны. Я
испытывал волнение в ожидании встречи с городом, в котором вырос, где жили мои
родители, остались друзья. При первой же возможности я поехал в город. -183-
Город сменил название. Теперь он уже назывался не Санкт-Петербургом, а
Петроградом; сказывалось стремление изменить немецкое название на русское.
Некоторые люди даже сменили фамилии. Делалось это по разным причинам, от
патриотических до простого желания избавиться от нежелательно звучащих немецких
фамилий. Полковник Рот шутил, что его фамилия теперь Краснов (в переводе с
немецкого «рот» означает «красный»). После революции большевики опять сменили
название города, и он стал называться Ленинградом. Я никогда не жил в
Ленинграде, а в Петрограде прожил всего несколько месяцев, поэтому город моего
детства и юности навсегда остался для меня Санкт-Петербургом.
Когда я оказался среди людей, живущих мирной жизнью, то испытал довольно
странное чувство. Для этих людей война представлялось чередой героических
поступков. У большинства из них просто не хватало воображения, чтобы представить
себе истинную картину войны: грязь, кровь, голод, смертельная усталость и
непроходящее желание как следует выспаться. Армейское высказывание, что «война —
это тоска и скука или отчаяние и страх», еще не дошло до Санкт-Петербурга Никому
не нравились мои незатейливые рассказы. Большинство жаждало услышать невероятные
истории, в которых умирающий «серый герой» произносит слова о долге перед
отчизной. Эти люди, находясь в безопасности в глубоком тылу, были романтически
настроенными патриотами и не могли понять, что пулеметные очереди врага
вдребезги разбивают подобный настрой. Не видя врага, они не могли еще
прочувствовать трагедии тысяч и тысяч убитых.
В Красном Селе мы находились шесть недель. Пребывание в лагере услужливо
возвращало память к дням учебы в «славной школе» и невинным забавам того
времени. -184-
Оказавшись в лагере, мы сразу же приступили к исполнению обычных ежедневных
обязанностей. Но если в мирное время эти занятия составляли часть нашей жизни,
то сейчас они раздражали. Ведь мы так надеялись спокойно отдохнуть от долгих
месяцев тяжелых боев. Но в дивизию пришло пополнение, новые солдаты и лошади, а
значит, тренировки были просто необходимы.
Как-то я назначил свидание и, собираясь провести ночь в городе, не предполагал
вернуться в Красное Село раньше полудня следующего дня. Я приказал своему
унтер-офицеру Красихину утром отвезти солдат в поле, но ничем их не занимать.
— Можете спешиться, ослабить подпруги. Пусть лошади пасутся, а вы делайте что
хотите, — объяснил я Красихину и добавил: — Если появится Гротен, садитесь на
лошадей и скрывайтесь из виду.
Гротен, как назло, проезжал мимо и еще издалека увидел, что мои солдаты
бездельничают. Он поскакал к ним. Они вскочили в седло и бросились от него, но
он их, конечно, догнал. Днем я встретил Гротена на улице. Не вдаваясь в
объяснения, он спросил:
— Что вы предпочитаете: пять нарядов вне очереди или пять дней под арестом?
— Пять дней ареста.
И мы молча разошлись. Затем мне сообщили, что наказание последует после парада,
на котором будет присутствовать император.
Это был тот особый случай, когда мы должны были пройти не галопом, а легким
галопом, поскольку прошел слух, что император хочет как следует рассмотреть нас.
Во время парада командир полк всегда едет впереди, на большом расстоянии от
полка, делает широкий разворот -185- на 180 градусов и останавливается, наблюдая
за прохождением полка.
Мой конь по кличке Москаль прошел, как и все лошади в то время, объездку. Я ехал
на расстоянии примерно пяти метров впереди своих гусар и понимал, что Москаль
идет красиво. Лошадь двигалась мягко, легко перебирая точеными ногами, красиво
выгнув шею; Москаль напоминал лошадей, изображенных на батальных картинах старых
художников. Позже мне сказали, что, когда я проезжал мимо императора, он
улыбнулся, затем повернулся к Гротену и кивнул с довольной улыбкой.
В тот же день я опять встретил на улице Гротена.
— Очень хорошо... Ваш галоп... и вы... и ваша лошадь. Можете забыть об аресте.
Он, как всегда, говорил отрывочно, не складывая слова в полноценные фразы; такая
уж у него была привычка.
Появилась и еще одна причина для отмены наказания. Немцы начали наступление на
прибалтийские территории, и нам следовало немедленно выехать на фронт. Мы
погрузились в поезд в отличном настроении: дивизия была полностью
укомплектована, лошади отдохнули. Местом назначения был город Митава.
По пути к месту назначения мы проезжали Ригу. При подъезде к городу на маленьких
курортных станциях наш поезд встречала масса людей с цветами. Они радостно
приветствовали нас, дарили цветы. Наш украшенный цветами поезд, словно
карнавальный состав, используемый в рекламных целях, въехал в Ригу. Толпы людей
на улицах, на крышах домов, в окнах приветствовали наше появление. Немцы были
уже в пятидесяти километрах, и местное население возлагало на нас огромные
надежды. -186-
Через час мы прибыли в Митаву и сразу пошли в бой. Свежие воспоминания о жизни в
Санкт-Петербурге быстро отошли в прошлое.
24 июля наша
дивизия получила приказ оказать поддержку сибирскому пехотному полку. Сибирская
армия славилась своими военными успехами, но в предыдущих боях этот полк понес
серьезные потери; оставшиеся солдаты были измучены долгой борьбой. В девять утра
сибирский полк перешел в наступление и в одиннадцать начал теснить немцев. Но
враг подтянул резервы и перешел в контрнаступление. Бой продолжался весь день до
вечера с переменным успехом. Не помню, какие подразделения драгун и казаков
принимали участие в этом сражении, но уланы находились в резерве, а некоторые
наши эскадроны прикрывали пехоту с флангов. На заходе солнца мы неожиданно
услышали рев сотен голосов: немцы пошли в атаку. Наша пехота, отчаявшись,
дрогнула и побежала. Уланы и гусары получили приказ готовиться к бою, чтобы
остановить наступающего врага. Нам нужно было несколько минут, чтобы с флангов
подтянулись эскадроны прикрытия, поэтому мы перешли в наступление за уланами.
Первые уланы, стреляя, мчались во весь опор. За ними в пешем строю шли,
растянувшись в ряд, остальные уланы. Гусарские эскадроны, пустив лошадей во весь
опор, двигались разомкнутым строем; я со своими гусарами был на левом фланге.
Зрелище прекрасное, но устрашающее, когда порядка 1600 лошадей, построившись в
четыре ряда и ощетинившись пиками, во весь опор несутся вперед. Поле освещали
последние лучи заходящего солнца, придавая особый драматизм действию. Наша
батарея открыла огонь. Вперед двинулись полки. Немцы побежали, а их артиллерия
усилила обстрел, чтобы прикрыть отступление своей пехоты. Нам показалось, что
-187- нависшая над противником угроза мощной кавалерийской атаки решила исход
боя.
Через четыре дня были мои именины. В России именины значили гораздо больше, чем
день рождения. В этот день мы сражались в пешем строю. Сейчас я уже не помню
названия места, где шел бой, но штаб полка размещался рядом с фермой, на которой
было огромное количество гусей. Я запомнил этот день как «бой за гусиную ферму».
Гротен стоял в 60 метрах от линии огня. Полковник Рот, Снежков и я были обязаны
стоять рядом с ним, в то время как все лежали на земле. Стоять было довольно
глупо, во-первых, потому, что немцы уже пристрелялись, а во-вторых, рядом был
кирпичный сарай, и можно было стоять за ним, раз уж нам вообще было положено
стоять. Мне ужасно не хотелось погибнуть, особенно в день именин. Мы со
Снежковым обсудили этот вопрос, но сами не решились обратиться к Гротену, а
попросили Рота переговорить с командиром.
— А почему вы считаете, что следующий снаряд разорвется здесь, а не за сараем? —
спросил Гротен, выслушав предложение Рота.
Гротен был фаталист, и мы остались стоять на прежнем месте.
Из всех событий того периода мне особенно запомнилась атака 1-го эскадрона,
которым теперь командовал Петрякевич (если помните, я уже упоминал о нем).
Эскадрон на лошадях под прикрытием артиллерии атаковал деревню, которую защищали
кавалерийский эскадрон и рота велосипедистов, так называемых самокатчиков.
Петрякевич перешел в атаку, находясь более чем в миле от деревни. В самом начале
наступления он был легко ранен. Перед деревней был довольно большой овраг с
перекинутым через него мостом. Петрякевич с гусарами поскакали -188- к мосту. В
этот момент никто не знал, у кого первым сдадут нервы — у немцев или у русских.
Немцы дрогнули первыми и побежали.
Первым по мосту проехал гусар Левицкий; он получил тяжелое ранение. Несмотря на
фамилию, он был японцем. В Русско-японскую войну он остался сиротой, и его
усыновил русский генерал Левицкий.
Успешная атака произвела гораздо большее впечатление на самого Петрякевича, чем
на немцев. Он возомнил, что обладает особой способностью к ведению атаки. Всякий
раз, когда Петрякевич слышал похвалу в адрес какого-то офицера, он говорил:
— Пусть поведет эскадрон в атаку, то-то я посмеюсь.
Конечно, он позволял себе подобные высказывания после нескольких рюмок, но дело
в том, что он был всегда навеселе, поскольку не расставался с флягой,
наполненной водкой. У Петрякевича было правило: стоило полку остановиться, как
его ординарец начинал жарить картошку. Если остановка была короткой, но
недожаренную картошку приходилось выбрасывать, но если ординарец успевал
пожарить картошку, то Петрякевич пил водку, закусывая жареной картошкой.
Как-то наша кавалерийская дивизия, растянувшись в длинную колонну, двигалась по
лесу; впереди скакали казаки. На выходе из леса их остановил огонь из траншей.
Немецкий кавалерийский эскадрон при поддержке двух полевых орудий остановил
казаков. Они спешились и перешли в наступление в пешем строю. Чем ближе они
подступали к немцам, тем сильнее становился огонь. Находясь в лесу, мы услышали
сначала слабое «ура!», которое постепенно переело в оглушительное «ура-а-а!», и
поняли, что казаки пошли в атаку. Но тут застрочили немецкие пулеметы и
заглушили крики «ура!». Один из наших -189- эскадронов получил приказ спешиться
и идти на подмогу казакам, а другой — скакать к кромке леса. Когда казаки опять
перешли в наступление, наш эскадрон поддержал их атаку. Гусары на лошадях и
пешие казаки прорвались через траншеи и вошли в деревню. Немецкие артиллеристы
убежали, а кавалеристы были либо убиты, либо взяты в плен. Как выяснилось, это
были кирасиры, специально отобранные рослые, крепкие парни.
В этот день в разных концах захваченной деревни наблюдалась одна и та же
картина: гусар и казак, крепко ухватив пленного немца, отчаянно спорили, чей это
пленный. Спор, кому принадлежит данная победа, решился через пару дней. Мы были
вынуждены признать, что в данном случае победа принадлежит казакам.
Командир немецкого эскадрона, насквозь проткнутый пикой, смог скрыться.
Требовалось найти владельца пики, но гусар, убивший немца, был так напуган, что
не хотел признаваться. В плен попали два немецких офицера. Один из них, молодой
лейтенант, стоявший в окружении наших солдат, достал бумажник и раздавал
солдатам деньги.
На протяжении следующих трех недель мы или сражались, или двигались вперед и
почти не спали. Все мечтали только об одном — выспаться. В официальной истории
моего полка есть такая запись: «Корнет Литтауэр всю ночь занимался прокладкой и
восстановлением телефонных линий. Только к утру, вконец измотанный, он смог лечь
спать. Едва он заснул, как немцы пошли в наступление. Его разбудили и сообщили о
немецком наступлении, на что он ответил: «Это просто ложная атака», повернулся
на другой бок и опять заснул». -190-
Все эти недели полк действовал, очень успешно, часто отражал атаки и шел в
наступление на превосходящие силы противника. Но сегодня нет смысла вспоминать
все эти бои, так похожие один на другой.
В середине августа полк принимал участие в бою, имевшем для всех нас важные
последствия. В этом бою был ранен полковник Гротен. В тот день сражались всего
четыре эскадрона, поскольку два остались в резерве, а два других в пешем бою
пытались захватить сильно укрепленную деревню. Мы залегли под ураганным немецким
огнем в двухстах метрах от цели. Рельеф местности позволял гусарам чувствовать
себя в относительной безопасности, но малейшее движение привело бы к гибели двух
эскадронов. Гротен прекрасно понимал это, но командир бригады требовал быстрого
наступления.
Офицеры двух резервных эскадронов, Рот, Снежков и я, сидели на земле рядом с
телефоном, связывавшим Гротена с командиром бригады. Генерал звонил каждые
полчаса и спрашивал, перешли мы в наступление или нет.
— Нет, — каждый раз отвечал Гротен.
— Почему? У вас тяжелые потери?
— Нет.
— Так почему вы не идете в наступление?
— Потому что враг слишком сильный для нас. Нам, по крайней мере, необходима
поддержка артиллерии.
Не хватало боеприпасов. Из трех снарядов, выпущенных нашей батареей, два не
взорвались. Немцы ответили несколькими залпами тяжелой артиллерии. Командир
бригады опять позвонил и спросил о потерях. Эти разговоры длились на протяжении
двух часов. Наконец Гротен получил категорический приказ переходить в
наступление.
— Что ж, — в бешенстве закричал Гротен, — если им необходимы потери, я обеспечу
их потерями! — и, повернувшись -191- к Снежкову, спросил: — Чей эскадрон
следующий?
Сидящие у телефона офицеры молча смотрели на Снежкова.
— Четвертый, — ответил Снежков.
4-м эскадроном командовал ротмистр Панков, офицер, построивший посетителей бара
«Метрополь» в Москве. Повернувшись к Панкову, Гротен приказал:
— Пройдете вдоль леса направо метров с пятьсот, затем выходите из леса и
атакуйте немецкие траншеи.
В полной тишине Панков отдал честь, повернулся и пошел к эскадрону. Гусары
вскочили в седло и через минуту скрылись в лесу. Гротена мучили сомнения; он не
смог убедить себя, что отдал правильный с человеческой точки зрения приказ, и,
наконец, сказал:
— Нет, я не могу так поступить, — и, повернувшись к трубачу, приказал: — Галопом
по полю и остановить наступление. Быстрей!
Трубач вскочил на лошадь, но только успел тронуться с места, как мы услышали
«ура!» — 4-й эскадрон пошел в атаку, обреченную на провал.
В этот момент примерно в десяти метрах от нашей группы, наблюдавшей за
наступлением, взорвался снаряд. Удивительно, но никто из нас не был ранен, в то
время как порядка дюжины лошадей, стоявших в 150 метрах от нас, были убиты или
ранены.
4-й эскадрон, рассредоточившись, наступал на тридцатиметровом фронте.
Наступление потерпело неудачу еще до того, как его смог остановить трубач. Одна
половина эскадрона завязла в болоте; гусары успели соскочить с тонущих лошадей.
Оставшаяся часть эскадрона тут же остановилась. Нам показалось, что эскадрон
понес тяжелые потери, но в действительности потери были незначительные. -192-
Немецкие пулеметчики, вероятно, ошиблись в расчетах.
Гротен, совершенно выбитый из равновесия, пробормотал:
— Я больше не допущу потерь.
С этими словами он вышел на огневой рубеж. Через минуту Гротена ранили. Его
подобрали санитары и положили в санитарный фургон. Фургон поехал по полю, и
вдруг над ним разорвалась шрапнель. От неожиданности возница остановил лошадь, и
тут мы увидели, как из-под тента появился Гротен и кулаком ударил возницу по
голове. Возница хлестнул лошадь, и она понеслась по полю. Мы дружно захохотали.
Когда фургон подъехал к нам, Гротен сказал:
— Сообщите командиру бригады, что командир полка ранен.
Через полчаса Гротена привезли в штаб. Увидев его, генерал спросил:
— Как вы, полковник?
— Я в полном порядке, — ответил Гротен, — но почему вы пускаете в расход моих
людей?
Гротен любил и часто использовал именно это выражение — «пускать в расход».
Спустя три месяца Гротен на несколько дней вернулся в полк. Он получил
генеральский чин и принял командование гренадерским полком. Он очень трогательно
попрощался с офицерами и с готовностью признал, что при первой встрече в Москве
дал нам неправильную оценку. Низко поклонившись, он попросил у нас прощения и
даже слегка всплакнул
Гротен командовал конно-гвардейским полком всего несколько месяцев, а затем
временно замещал дворцового коменданта. Его прощание с конно-гвардейским полком,
-193- как его описал, мне один из офицеров этого полка, отличалось от прощания
с нашим гусарским полком. Гротен всегда очень эффектно выезжал к полку. Пустив
лошадь галопом, с шашкой наголо (готовый отдать ею приказ), он объезжал строй,
на ходу выкрикивая:
— Доброе утро, первый эскадрон!
— Доброе утро, второй... И так далее.
В последний день он точно так же появился перед конно-гренадерским полком.
Остановил лошадь в центре перед строем, пару раз взмахнул шашкой и после
формальных слов прощания добавил:
— Вы должны лечь костьми во имя вашей страны! И ускакал.
После революции Гротен был арестован, но в скором времени освобожден.
Эмигрировал во Францию. Когда американские войска вошли в Париж в конце Второй
мировой войны, Гротен занимался продажей билетов национальной лотереи в кафе при
дешевом магазинчике. В этом кафе, которое реквизировали американцы, произошел
забавный, очень характерный для Гротена случай. Эта история уходила корнями в
дни службы Гротена в русской армии. В нашем полку существовал негласный закон,
согласно которому каждый офицер должен был ежедневно поговорить по возможности с
большим количеством солдат на личные темы. Благодаря таким беседам командир
взвода, в котором было тридцать пять человек, лучше узнавал своих солдат. Во
время войны ситуация осложнилась тем, что происходила частая смена солдат.
Гротен был вынужден выработать стереотипную схему беседы. Он спрашивал солдата:
— Ты откуда?
Солдат, к примеру, отвечал: -194-
— Из Полтавы.
— Хорошо в Полтаве? — с улыбкой спрашивал Гротен.
— Очень хорошо.
— Вся эта ерунда скоро закончится, — серьезным тоном говорил Гротен, — и ты
вернешься в Полтаву.
Когда во французском кафе появились американцы, Гротен опять оказался в
окружении людей в форме и автоматически вернулся к старой форме общения с
солдатами. Он говорил по-английски, поэтому ему не составило труда задать
вопрос.
— Ты откуда? — спросил он первого американского солдата, купившего у него
лотерейный билет.
— Из Цинциннати.
— Хорошо в Цинциннати?
— Конечно, очень хорошо.
— Ну что ж, — ответил Гротен, — скоро вся эта ерунда закончится, и ты вернешься
в Цинциннати.
Следующий солдат был из Филадельфии, следующий из Чикаго. По их мнению, это были
отличные города. И всем им Гротен говорил, что «скоро вся эта ерунда
закончится». Через несколько часов его выгнали из кафе, заподозрив в попытке
подорвать моральный дух американской армии.
Гротен умер в возрасте девяноста трех лет в доме для престарелых, в окрестностях
Парижа До конца дней он испытывал теплые чувства к нашему полку и вел переписку
с некоторыми из наших офицеров.
После ранения Гротена Рот, как старший полковник, автоматически стал командиром
полка. Первым делом Рот приказал вызвать Петрякевича, поскольку был уверен, что
Петрякевич выпьет с ним водки. Роту было необходимо взбодриться, прежде чем
приступать к обязанностям командира полка -195-
Он командовал
полком порядка трех месяцев, пока не прибыл новый командир полка. В первый месяц
его командования нам пришлось особенно туго. Мы почти ежедневно участвовали в
сражениях, а в промежутках между боями перемещались с одного участка фронта на
другой. Солдаты так измотались, что засыпали прямо на огневом рубеже. Временами
было трудно отличить убитого от заснувшего. Тем не менее даже в это время
происходили забавные случаи.
Как-то полк сражался рядом с чьим-то поместьем. Линия огня проходила по саду и
парку. Утром на веранде накрыли стол для офицеров двух резервных полков. Из
подвалов достали отличное домашнее вино, и Рот, сидя во главе стола, развлекал
офицеров историями. Под разрывы шрапнели было выпито немало вина и рассказано
много историй. К тому моменту, когда немцы, перейдя в наступление, стали
окружать нас, Рот был изрядно пьян. Стали поступать неприятные сообщения, и
Снежков, к которому поступали донесения, сильно встревожился. Наконец он подошел
к Роту и прочел неприятное донесение от разведчика. По всей видимости,
требовалось спешно покидать усадьбу. Рот посмотрел на Снежкова, мило улыбнулся и
сказал:
— Николай, прочтите еще раз. У вас такой мелодичный голос.
Люди находили возможность посмеяться даже в самые трагические моменты, что мы и
делали в то изматывающе-кровавое лето.
В одной деревне, где полк заночевал, мы встретили мужчину, который утверждал,
что ему сто пятнадцать лет и он был свидетелем вторжения армии Наполеона в 1812
году в Россию. Он с удивительной точностью описал форму солдат наполеоновской
армии. -196-
— А вы сами
видели Наполеона? — спросил один из нас.
— Конечно. Такой высокий, с длинной бородой, — ответил старик и даже показал,
какой длины была борода.
Никогда не забуду еще одну историю, являвшуюся примером типично военной
бюрократии. Остановившись на несколько дней в одном городе, мы получили фураж с
армейского склада Находясь на русской территории, мы кормили лошадей сеном и
овсом, которые покупали у местного населения. В Германии мы просто воровали корм
для лошадей. Иногда нам присылали овес в мешках. Предполагалось, что мы
сохраняем мешки и со временем вернем их на склад. В то время о таких мелочах
никто не задумывался, и мешки мы, естественно, выбрасывали. Через год полк
неожиданно получил счет за несданные мешки. Командир полка разделил сумму
предъявленного счета между командирами шести эскадронов и подразделения связи.
Моя доля составляла несколько сот рублей. Собравшись вместе, мы придумали, как
аннулировать долг. Мы стали посылать телеграммы, в которых сообщали, что мешки,
заполненные песком, использовали в защитных целях во время боев. В рапортах о
потерях мы сообщали также о количестве использованных в данном бою мешков. В
течение трех или четырех месяцев мы сумели списать все числившиеся за нами
мешки. Армейскому бюрократическому аппарату большего и не требовалось.
В этот период войны и немцы и русские изменили манеру ношения оружия. В начале
войны русский солдат-кавалерист нес винтовку и пику; у немецкого кавалериста они
были приторочены к седлу. Затем мы поняли, что пика мешает спешившемуся солдату,
и приторочили ее к седлу. Немцы, в свою очередь, поняли, что если солдат теряет
лошадь, то оказывается безоружным, поскольку все -197- его оружие приторочено к
седлу Поэтому немцы по примеру русских стали носить винтовку за спиной. Кроме
того, в нашем полку избавились от мундштучных удил. Опыт войны показал, что они
не только не нужны, но даже мешают при движении по пересеченной местности.
В последних числах августа 1-я и 2-я кавалерийские дивизии получили приказ
остановить немецкое наступление до прибытия русской пехоты. Немцы оттеснили нас
с опушки в глубь леса. Обе стороны провели тревожную ночь. Были моменты полной
тишины, но стоило солдату, у которого сдали нервы, открыть стрельбу, как тут же
к нему присоединялись другие, и спустя минуту пули свистели в воздухе, как
потревоженный пчелиный рой.
Пехота, которую ждали в два часа, появилась только вечером следующего дня.
Первым признаком приближающейся пехоты были полевые кухни, двигавшиеся в первых
рядах. Затем появилась одна из батарей и, приняв нас за немецкую кавалерию,
открыла огонь. Артиллерийский огонь из тыла вполне мог поднять панику. К
счастью, этого не произошло; посланный нами курьер быстро заставил их прекратить
огонь. Ротмистр Говоров, два офицера и Виленкин были ранены.
Ночью нас наконец сменила пехота, и мы двинулись в тыл. Мы медленно двигались по
лесной дороге, заболоченной, ухабистой, в выступающих корнях деревьев. Мы
переходили по узким мостам над речками, и один насквозь прогнивший мост рухнул
под нашей полевой кухней. Кухню вытянул тяжеловоз, конь по кличке Мишка,
которого мобилизовали на войну с пивоваренного завода. Колонне пришлось
остановиться, пока гусары, стоя по пояс в воде, вместе с Мишкой вытягивали из
речки кухню.
15 сентября русская армия начала отступление к Двине. Наш полк получил приказ
прикрывать отступление -198- пехотной дивизии. Нам приказали удерживать
противника «любой ценой». Весь день полк сдерживал немецкое наступление. К
вечеру немцы подошли так близко, что мы слышали, как немецкий
наблюдатель-артиллерист отдает батарее приказы по телефону. Дальше они двинуться
не могли, прижатые нашим огнем. Вдруг немецкий лейтенант, командир взвода,
поднялся и, спокойно переходя от одного солдата к другому, ударял каждого
тростью и командовал: «Вперед!» Солдаты передвинулись на несколько шагов вперед.
Наши гусары прекратили стрелять и громко аплодировали лейтенанту. Спустя
какое-то время командир взвода нашего 1-го эскадрона Шейнога сделал то же самое
с тем же результатом, и теперь уже немцы аплодировали ему.
Когда ночью мы все-таки отступили, связь с пехотой была потеряна. А пехота тем
временем спокойно перешла на другую сторону Двины и подожгла мост. Когда мы
вышли к реке, уже горели деревянные перекрытия, и стоило лошадям ступить на
мост, как он весь загорелся.
В книге фон Позека «Немецкая кавалерия в Литве и Курляндии» дается оценка нашим
действиям в ходе летней кампании в Прибалтийских губерниях:
«Русская кавалерия была достойным противником. Личный состав был великолепен.
Особенно отличалась в проведении разведывательных операций. Русские разведчики
появлялись повсюду и умело использовали ландшафт. Русская кавалерия хорошо умела
прятаться, умело маскировала отступление. Русская кавалерия никогда не
уклонялась от боя верхом и в пешем строю. Русские часто шли в атаку на наши
пулеметы и артиллерию, даже когда их атака была обречена на поражение. Они не
обращали внимания ни на силу нашего огня, ни на собственные потери». -199-
Главная