В детстве я очень
любил карамель «Скирно», которая продавалась в одном или двух магазинах
Санкт-Петербурга. Я думаю, что свое название карамель получила благодаря усадьбе
Скирно, находившейся южнее Двинска, расположенного на реке Двина В сентябре 1915
года наш полк занял траншеи рядом с усадьбой. Офицеры разместились в очень
уютном доме со всеми удобствами, и во время затишья наша жизнь напоминала
обычную жизнь в русской усадьбе в мирное время. Офицеры играли в карты,
принимали гостей.
Лес между Скирно и траншеями скрывал усадьбу от немцев, но они знали о ее
существовании и время от времени стреляли в нашем направлении. Всего лишь один
раз немецкий снаряд разорвался на заднем дворе, когда к нам на завтрак приехал
офицер-артиллерист; наш гость был убит в тот момент, когда слезал с лошади.
Во время войны наш полк, единственный в дивизии и один из немногих в русской
кавалерии, сохранил полковую столовую. По большей части офицеры принимали пищу,
поделившись на группы по эскадронам. Во время стремительно развивавшейся войны
столовая, конечно, не могла работать каждый день. Но в период траншейной войны
она, помимо своего прямого назначения, играла важную роль в жизни полка.
Офицерский корпус полка претерпел значительные изменения. С начала войны были
убиты семь офицеров. Из двадцати восьми офицеров, получивших ранения, многие уже
не вернулись в полк. Среди убитых и раненых большой процент составляли офицеры,
служившие до войны в полку в Москве. Некоторые старослужащие были переведены на
сидячую работу. На -200- их место пришли люди, закончившие специальные
ускоренные курсы, созданные в военное время. Вновь прибывших надо было в темпе
превращать в сумских гусар, и ежедневные разговоры в нашей столовой-клубе
позволяли старослужащим познакомить новичков с традициями и духом нашего полка.
Во время нашего пребывания в Скирно в жизни полка не произошло никаких
интересных событий. Позже нас перевели в резерв. Если у нас протекала жизнь, не
слишком богатая событиями, то пехота вела более чем активную жизнь. В октябре, а
затем в декабре пехота пыталась оттеснить противника. В ходе наступлений она
несла огромные потери. Как-то в деревню, занятую 3-м эскадроном, прибыл
квартирмейстер пехотного полка. Деревня была маленькой, всего из десятка домов.
Наш командир эскадрона, зная, что численный состав обычного пехотного полка
превышает 4000 человек, спросил квартирмейстера:
— Как, по вашему мнению, мы можем разместить здесь пехотный полк? Нам самим не
хватает места.
— Дайте нам один большой сарай, — ответил квартирмейстер. — У нас всего
девяносто солдат.
В декабре во время попытки оттеснить немцев нас разместили за пехотным корпусом,
который должен был прорвать брешь в немецких линиях. Через образовавшуюся брешь
мы должны были прорваться в тыл противника и нанести ему максимально возможный
ущерб. В связи с этим мы получили консервы из неприкосновенного запаса. Хотя
пехоте не удалось прорвать вражеские линии, гусары съели консервы. Мы вернулись
в резерв.
Как-то ночью (мы еще находились в резерве) я пошел на вечеринку, организованную
в одном из наших эскадронов, расположенном в соседней деревне, и жутко напился.
-201-
Об этом сообщили
Куровскому, моему денщику, и он приехал за мной на телеге. Дорога была в
рытвинах и ухабах; у телеги, конечно, не было рессор, поэтому меня изрядно
растрясло.
— Что это за чертово средство передвижения? — сердито спросил я Куровского.
— Автомобиль, — ехидно ответил мой денщик. Между офицером и денщиком всегда
существовали
несколько фамильярные отношения.
Находясь в резерве, многие напивались исключительно от безделья. Однажды, к
примеру, стоя на мосту, я стал свидетелем такой сцены. По течению одна за другой
плыли две лодки, в каждой по несколько солдат. В первой лодке, кроме солдат,
были офицер, крестьянская девушка и много бутылок. Солдаты с чувством, «со
слезой», пели песню о Стеньке Разине.
Из-за острова на стрежень,
На простор речной
волны,
Выплывают
расписные,
Острогрудые
челны.
На переднем
Стенька Разин,
Обнявшись, сидит
с княжной,
Свадьбу новую
справляет,
Сам веселый и
хмельной.
А княжна, потупив
очи,
Ни жива и ни
мертва,
Молча слушает
хмельные
Атамановы слова.
Позади их слышен
ропот:
«Нас на бабу
променял!
Только ночь с ней
провозился,
Сам наутро бабой
стал...»
Этот ропот и
насмешки
Слышит грозный
атаман
И могучею рукою
Обнял персиянки
стан.
Брови черные
сошлися,
Надвигается
гроза.
Буйной кровью
налилися
Атамановы глаза.
-202-
«Волга, Волга,
мать родная,
Волга, русская
река,
Не видала ты
подарка
От донского
казака!
Чтобы не было
раздора
Между вольными
людьми,
Волга, Волга,
мать родная,
На, красавицу
возьми!»
Пьяный офицер вообразил себя Стенькой Разиным. Когда певцы дошли до слов «мощным
взмахом поднимает он красавицу княжну и за борт ее бросает в набежавшую волну»,
офицер встал и выбросил за борт крестьянку. Солдаты из второй лодки вытащили из
реки девушку, которую тут же переправили в лодку к офицеру. Пьянка продолжилась.
Солдаты пели одну и ту же песню снова и снова. Понятно, что девушку взяли для
исполнения роли персидской княжны. К тому моменту, когда я появился на мосту,
никто уже не смеялся, когда девушку бросали в воду; вероятно, она уже не раз
побывала за бортом.
В декабре наша дивизия переместилась в леса на западном берегу Двины. Наш сектор
охватывал большой кусок заболоченного леса, пересеченный длинными узкими
просеками. Мы стояли по одну сторону леса, немцы с противоположной стороны.
Среднее расстояние между нами составляло около четырех миль. Обе стороны
направляли в лес пешие взводы и эскадроны и устраивали засады; в этом
заключались боевые действия. Как-то 3-й эскадрон нарвался на немецкую засаду.
Завязалась ожесточенная борьба. Эскадрону удалось прорваться, но раненый корнет
был захвачен в плен. Эти действия не приносили особого успеха ни одной из
сторон.
Мое подразделение связи не принимало участия в этих вылазках, поэтому у меня
была масса свободного времени. Я тратил его на то, чтобы обучить двух-трех
солдат в каждом эскадроне, как обращаться со взрывчатыми веществами. -203-
Бруски ТНТ (тринитротолуола) можно ронять и даже, как говорили, поджигать. Взрыв
обеспечивает капсула с нитроглицерином, вставленная в брикет. К капсуле
подсоединяется бикфордов шнур, полый водоупорный шнур, заполненный дымным
порохом.
Вы сами определяете необходимую длину бикфордова шнура, а затем поджигаете его
и, пока он горит, должны успеть отбежать на безопасное расстояние.
Шнур хранился в рулонах и за долгие месяцы войны протирался на сгибах. Одним
словом, из-за поврежденных участков взрыва не происходило. Если подобное
случалось во время занятий, то, по инструкции, офицер должен был подойти и
отсоединить шнур от взрывателя. В моей практике было несколько таких случаев, и,
хотя я понимал, что взрыва не произойдет, все-таки с большой опаской подходил и
отсоединял шнур от капсулы с ТНТ. Мне запомнился один такой случай. Я шел к
дереву, под которым была заложена взрывчатка, и услышал за спиной топот. Ко мне
подбежал молодой солдат и, запыхавшись, сказал:
— Я сирота. У меня нет жены и детей, нет братьев и сестер. Я один в этом мире, и
мне нечего терять. Я составлю вам компанию.
Хотя я оценил его душевный порыв, но в данный момент он сказал не то, что я бы
хотел услышать.
В целом наше пребывание на этом участке фронта было тихим и скучным. 1-й
эскадрон, пулеметная команда и мое подразделение связи были расквартированы в
деревушке Арглан. Офицеры, человек двенадцать, заняли местную школу, где жили
словно сельди в бочке. -204-
Ради развлечения
шесть или семь офицеров взялись за написание музыкальной пьесы, в которой в
сатирической форме описывалась жизнь нашего полка. Мы подобрали популярные песни
тех лет. Сочинили стихи и положили их на эту музыку. Большая часть стихов была
написана Виленкиным.
В первую очередь мы высмеяли офицеров, оставивших полк ради бумажной работы.
Затем принялись за тех, кто прошел с полком через все тяготы войны. Вспомнили
все смешные случаи. Высмеивали не только слабые стороны товарищей, но иногда
даже их боевые подвиги. Мы не стали приглашать офицеров из других подразделений:
в жизни полка были такие моменты, которые мы не собирать придавать широкой
огласке. В классе собралось порядка двадцати пяти зрителей, на суд которых мы и
представили наш «шедевр». Каждый из авторов исполнял несколько ролей. Пели мы
под гитару. Еще до поднятия занавеса зрители понимали, что их сегодня ждет; мы
натянули колючую проволоку между зрителями и сценой.
Представление началось с выхода ведущего. В стихотворной форме он поведал
зрителям историю создания пьесы. Сейчас я, конечно, не помню самих стихов, но их
смысл заключался в том, что во время войны не всегда грохочут бои. Иногда армия
скучает, и тогда бойцы, напрягая свои умственные способности, занимаются
сочинительством.
Первая сцена длилась намного дольше, чем мы предполагали. Это была сценка в
московском ресторане. Мы сидели за двумя или тремя столиками, а Виленкин
исполнял роль официанта, который подносил нам настоящее вино. Нам очень
нравилось играть именно эту сценку. Петрякевич, исполнявший роль одного из
посетителей, настолько вошел во вкус, что постоянно требовал новую -205-бутылку
вина. Виленкин, опасаясь за судьбу спектакля, взволнованно шептал ему:
— Не пейте так много, вы провалите представление.
Зрители веселились, а актеры, безостановочно заказывая вино, разыгрывали на
сцене не предусмотренные сценарием роли.
Одной из моих ролей была роль мадам, занимавшейся сводничеством. Сцена была
навеяна воспоминаниями о пребывании полка прошлым летом в Санкт-Петербурге. Роль
начиналась со слов: «Сумские гусары нежно называют меня ma tante...»
Мой денщик Куровский был страшно недоволен моей ролью и краснел, пока помогал
мне превратиться в толстую женщину с подрумяненными щеками.
— Вам еще будет стыдно, что вы играете такую роль; ведь скоро вы будете
ротмистром.
Все так и случилось. Очень скоро я получил повышение.
Никто не затаил на нас обиду, и после представления на ужине нас просили
повторить некоторые песни. Не повезло только бедному Виленкину. После
значительных возлияний, находясь в состоянии эйфории, он легкомысленно назвал
свое «детище» музыкальным. После его слов полковник встал и спросил:
— Вы действительно считаете, что женщина, которая родила вам этого «ребенка»,
никогда вам не изменяла? Я хочу выпить за Снежкова, Литтауэра... — И он
перечислил всех участников, внесших свой вклад в создание спектакля.
Полк оставался в Арглане до середины апреля, а затем, после выполнения
незначительного задания, был переведен в армейский резерв в Двинск. -206-
В это же время в город приехала труппа провинциального театра. Два месяца на
вечерних представлениях почти весь первый ряд маленького театра занимали сумские
гусары. После спектакля мы часто приглашали актеров на ужин в нашу столовую.
Почти у всех актрис были сценические псевдонимы; мне особенно нравилась Мюрат.
Наш полк устроил в Двинске конноспортивный праздник, и, желая доставить
удовольствие подругам, многие из нас сменили клички своим лошадям. Это была не
слишком удачная идея; вряд ли кто-то мог прийти в восторг, увидев в программе
выступлений кобылу по кличке Мюрат или Бернард. Мой Москаль участвовал под своим
именем, поэтому я избежал неприятных сцен. Мы весело проводили время в Двинске и
позже в траншеях часто вспоминали этих девушек, слабеньких актрис, но
очаровательных подруг.
В Двинске мы приняли участие в смотре. Я запомнил его, поскольку это было
серьезное событие. Генерал, принимавший парад, был, по всей видимости,
командующим 5-й армией, к которой мы теперь относились. Ночь перед смотром мы
весело провели в нашей столовой. Подъем был назначен на шесть утра, и было глупо
ложиться спать на пару часов. Всю ночь мы просидели в столовой и в четверть
седьмого находились уже в полной готовности. Исключение составлял только
полковник Рот, в то время командовавший полком. Официант, которому удалось
разбудить Рота только в пять минут седьмого, объяснил, что закуски, водка и вино
уже погружены в тележку, которая вот-вот двинется к месту проведения смотра.
— В таком случае, — заявил Рот, — нас здесь ничего не держит.
В ожидании выхода на плац мы раскупали практически всю закуску и выпивку,
привезенную в тележке. -207-
В мирное время
эта двухколесная тележка следовала за офицерами на маневры. Она всегда играла
важную роль в жизни Рота. Однажды Рот отвечал за проведение учебных стрельб на
Ходынском поле. В то утро у тележки сломалось колесо. Рот этого не знал, и,
когда тележка должна была уже прибыть на поле, Рот с тревогой начал смотреть в
том направлении, откуда она должна была вот-вот появиться. Спустя полчаса
прискакали два гусара. Рот поинтересовался, не видели ли они тележку.
— Нет, ваше благородие.
— Ну что за дураки, — с досадой сказал Рот, — скачете и ничего вокруг не видите.
Позже, узнав, что случилось с тележкой, Рот проворчал:
— Я всегда знал, что от наших ремонтников не стоит ждать ничего хорошего. Эти
идиоты не могут даже починить тележку.
В июне мы опять оказались в необычной для себя ситуации. Мы удерживали траншеи,
формировавшие часть плацдарма на берегу Двины. На другой стороне реки находилась
укрепленная зона противника. Плацдарм и мост удерживались в надежде на будущее
контрнаступление.
Полк занимал правофланговые траншеи, спускавшиеся к реке. Мы занимали участок
менее четырехсот метров; наши гусары набились в траншеи, чего раньше с ними
никогда не случалось. Траншеи, построенные пехотинцами, были глубокими, с
большими блиндажами. В траншеях были установлены артиллерийские орудия.
Непосредственно за нами располагалось тридцать два полевых орудия, а дальше
тяжелая артиллерия. Полевые орудия должны были открыть огонь сразу после
телефонного звонка командира нашего полка с просьбой о помощи. -208-
Если бы этого оказалось недостаточно, то в ход пошла бы тяжелая артиллерия. До
этого у нас никогда не было столь мощной поддержки.
От новых впечатлений мы пришли в такое возбуждение, что ночью в траншеях никто
не спал. Сначала мы вели себя крайне осторожно, но когда увидели, что не
происходит ничего экстраординарного, то расслабились настолько, что через пару
дней обратили внимание на растущую вокруг высокую сочную траву. Командиры
эскадронов решили нарезать траву для лошадей, планируя сделать это за пару
ночей. Сказано — сделано. Но тут пришло сообщение, что нас переводят в другое
место, и, чтобы не пропали даром плоды нашего труда, мы решили собрать
нарезанную траву в течение дня. Лес скрывал большую часть поля от немецких
наблюдателей, и, соблюдая осторожность, мы в поте лица трудились все утро. Чем
успешнее шло дело, тем мы становились безрассуднее. В конце концов я дошел до
того, что решил погрузить траву на виду у немцев. Унтер-офицер вышел на открытое
место и кивнул вознице, предлагая следовать за ним. Немцы открыли огонь; возница
хлестнул лошадь, и повозка, переехав канаву, чудом не перевернулась.
В конце года нам приказали занять траншеи на восточном берегу Двины,
приблизительно в ста километрах севернее Двинска. Широкая река всегда является
хорошей естественной преградой, но когда она скована льдом, то ее относительно
легко пересечь, даже если она заминирована. Поэтому по ночам мы не спали,
наблюдая за рекой. Вообще-то, когда мы находились на этом участке фронта, там
царило затишье. Эскадрон из восьмидесяти человек был распределен по участку
траншеи протяженностью в милю. Один взвод каждого эскадрона находился в резерве;
остальные три взвода занимали три укрепленные -209- позиции. Расстояние между
взводами превышало расстояние до немецких траншей на другом берегу реки. Зимними
ночами, проходя вдоль наших траншей, можно было с одинаковой вероятностью
встретить как наших гусар, так и немцев.
Мы со Снежковым жили в стоявшем за траншеей домике, состоявшем из двух комнат: в
одной жили мы со Снежковым, в другой наш денщик и телефонист. В нашей комнате
был только стол, длинная скамья и две кровати. Оружие и одежда висели на
гвоздях, вбитых в стену. Довольно часто мы получали из дома посылки с копченой
рыбой, колбасой, шоколадом и, конечно, вином. Иногда мы приглашали гостей, а для
создания праздничной атмосферы трубачей или певцов. Иногда приглашали певцов и
музыкантов только для себя. Сидели за столом, пили шампанское, ели икру и
наслаждались музыкой и пением. В каждой жизненной ситуации есть свои прелести.
Рядом с нашим домиком солдаты построили бревенчатую баню. Теперь полк имел
собственную баню, а что еще нужно русскому человеку! Русский крестьянин творит
топором чудеса. С одинаковой легкостью он может с помощью топора построить дом и
вырезать пастушью дудку.
Однажды поблизости остановился банный поезд. Мылись эскадронами. Все
происходило, насколько я помню, следующим образом. Эскадрон заходил в первый
вагон и раздевался. Затем переходил во второй, где парился. В третьем вагоне
мылись, в четвертом обсыхали, а пятом, где уже лежала наша обработанная паром
одежда, одевались. В то время таким способом избавлялись от вшей. В последнем
вагоне поили чаем с булочками. По фронту постоянно курсировали банные поезда.
-210-
Организация,
подарившая армии банные поезда, была основана Пуришкевичем.
На немецкой стороне, напротив сектора, занятого 1-м эскадроном, находилась
маленькая деревушка под названием Дубена, Как-то, напившись, Петрякевич начал
планировать захват этой деревни. В ответ на объяснения, что деревня охраняется
значительно большими силами, чем его эскадрон, Петрякевич уверенно заявил:
— Мне не нужен эскадрон, будет достаточно семерых солдат.
И, выпив еще стакан, пошел искать семь добровольцев.
Тем временем вестовой эскадрона получил телефонограмму и оповестил все посты о
поступившем сигнале тревоги. Петрякевич, пошатываясь, двинулся по траншее,
заходя по пути в блиндажи. Нигде не было ни души; все попрятались. Опустевшие
траншеи не вызвали тревоги в его одурманенном пьянством мозгу, но атаку на
деревню пришлось отменить.
С введением в начале войны запрета на продажу спиртных напитков с каждым днем
все труднее и труднее было купить водку. Но через полкового врача или ветеринара
мы всегда могли выписать рецепт на получение чистого спирта для медицинских
целей. Из спирта мы научились делать отличную водку. Разбавляли спирт водой и
добавляли пару капель глицерина на литр.
Для аромата добавляли лимонные корочки. Соотношение спирта и воды зависело от
личного вкуса каждого, -211- но чем дольше шла война, тем крепче становилась
самодельная водка На фронте не было запрета на вино, но в некоторых городах даже
продажа вина была ограничена или запрещена.
Пока мы находились в резерве в Двинске, офицерам стали давать десятидневные
отпуска. Отпуска продолжали давать и когда мы переместились в траншеи на берег
Двины. Таким образом, мне удалось, как минимум, дважды за год побывать в
Санкт-Петербурге. Единственный, кто был недоволен моими приездами в столицу, так
это мой дядя Бахметов, который, если вы помните, был большим любителем русской
бани. Встречая меня, он каждый раз задавал один и тот же вопрос:
— Что ты тут делаешь? Твой долг — находиться на фронте.
Во время одного из отпусков я принял участие в тайном побеге моей подруги
детства Ольги с молодым композитором Прокофьевым. Я рос вместе с Ольгой и ее
сестрой; наши отцы дружили со студенческих времен. Сестры и их мать очень
увлекались музыкой, и восемнадцатилетний Прокофьев был частым гостем в их доме.
Впервые я увидел Прокофьева на дне рождения Ольги. Он сел за фортепьяно и сыграл
пьесу, посвященную виновнице торжества Я был гимназистом, и на меня огромное
впечатление произвело выступление композитора. Позже Ольга написала слова к
знаменитой сказке Прокофьева «Гадкий утенок». Это послужило началом их романа
Зимой 1915/16 года они решили пожениться, но родители Ольги были категорически
против этого брака, и влюбленные решились на тайный побег. Я должен был нанять
экипаж, запряженной тройкой лошадей, и ждать Ольгу в квартале от ее дома, а
затем отвести в церковь, в двадцати пяти километрах от города, где ее должен был
-212- ждать Прокофьев. Зимний вечер, экипаж, гусар — все классические атрибуты
тайного венчания. Я нервно ходил в ожидании Ольги, но вместо нее появилась
горничная. Она объяснила мне, что заговор раскрыт, Ольгу отправили в провинцию.
Я получил нагоняй от матери Ольги. Позже я узнал, что Ольгу выдала ее же
горничная.
В любое время года Санкт-Петербург заполняли офицеры, находившиеся в отпуске и
недавно вышедшие из городских больниц и госпиталей. Все отпускники и многие из
выздоравливающих офицеров в скором времени должны были опять отправиться на
фронт и поэтому в полную силу использовали все возможности, предоставляемые
большим городом. Жизнь была веселая, и не последнее место в ней занимали
девушки. Основную часть времени мы проводили в гостинице «Астория». Старый
генерал, которого, по всей видимости, откопали где-то в резерве, был приставлен
следить за нами. На обед в «Астории» можно было заказать только одну бутылку
вина. Заказав два обеда, получал, естественно, две бутылки, но стол должен был
быть накрыт на две персоны. Генерал проверял наличие тарелок перед пустыми
стульями. В этом отношении были очень полезны девушки, часто посещавшие «Асторию»
и заинтересованные в том, чтобы офицеры были довольны. Они подсаживались за
столики, съедали обед, но практически не пили вина.
Богатые женщины из общества открыли в Санкт-Петербурге несколько частных больниц
(лазаретов, как их тогда называли), вкладывая большие денежные средства и сами
активно участвуя в процессе. Правда, их энергия не всегда была направлена в
нужное русло. У одного из наших солдат, лежавшего после ранения в таком
лазарете, остались ужасные воспоминания: в течение нескольких часов дамы по
очереди громко читали ему русских классиков. -213-
В феврале 1917
года (незадолго до Февральской революции) в каждой кавалерийской дивизии (за
исключением казачьих) два эскадрона стали пехотными, составив ядро нового
пехотного полка. С помощью новобранцев численность этих полков довели до 3000
солдат. Сокращение численности кавалерии было связано с ведением траншейной
войны и возросшей уверенностью в ограниченной дееспособности кавалерии в
современной войне. В один весьма печальный день командиры наших эскадронов
тянули жребий, выясняя свою дальнейшую судьбу. Не повезло 2-му и 5-му
эскадронам: они переходили в пехоту. Часть гусарского полка переходила под
командование Говорова, а Язвин, с которым я когда-то жил в Москве, стал
командиром одного из эскадронов. Кстати, Язвин трижды был ранен, но столь
незначительно, что его даже не отправляли в госпиталь. Его ранения стали обычной
темой для разговоров. Когда его ранили в третий раз и гусар вошел в нашу
столовую, чтобы доложить о ранении Язвина, один из офицеров спокойно сказал:
— Скажи капитану, что у нас есть хорошее вино, так что пусть присоединяется к
нам.
Еще раз Язвин был ранен в Гражданскую войну, но опять легко. Ему удалось сбежать
от большевиков. Он много лет прожил в Индонезии и совсем недавно умер.
Перед Рождеством 1916 года в полк, на смену заболевшему полковнику Леонтьеву,
прибыл новый командир, полковник Жуков. Трудно было найти более неподходящего
человека на эту должность. Человек простоватый, с провинциальными манерами и
ограниченным кругозором, Жуков смертельно боялся вышестоящих по званию. Как-то в
разговоре один из офицеров заметил, что «наша беда в том, что мы больше боимся
своих генералов, чем немцев». На это Жуков искренне воскликнул, что «так и -214-
должно быть». Он получил высокую награду, когда еще служил старшим офицером.
Офицер из его полка как-то рассказал нам, что Жуков, командовавший двумя
эскадронами, не смог в нужный момент пойти в атаку. Корнет, боясь упустить
удачный шанс, крикнул:
— К нам направляется командир дивизии!
Это была ложь во благо, поскольку в ту же секунду эскадроны с шашками наголо
бросились в атаку. За успешную атаку Жуков и получил награду. Даже если рассказ
страдал преувеличением, он тем не менее дает полное представление о нашем новом
командире.
Д,о его прибытия в полк ходили разные слухи. Говорили, что он не пьет. Рот
сильно расстроился, услышав об этом:
— Вам-то что, вы будете сидеть на другом конце стола, а что буду делать я, сидя
рядом с ним?
В ожидании приезда Жукова все офицеры собрались в школе. Когда поступило
сообщение о приближающейся машине, Рот вышел встречать нового командира. Спустя
несколько минут в комнату вошел высокий стройный мужчина с красным носом. За ним
шел сияющий Рот. Он решил, что цвет носа сулит хорошие перспективы. Как ни
странно, но Рот сильно ошибался.
Вероятно, трезвый образ жизни Жукова был связан с его страхом перед начальством.
Он очень боялся, как бы кто-нибудь из генералов не узнал, что кто-то из его
офицеров злоупотребляет спиртным. В то время я очень любил выпить и частенько
напивался. В канун Нового года нам повезло: мы находились в резерве. Вечеринку
решили устроить в школе. Командир нашего кавалерийского корпуса собирался
составить нам компанию. Жуков до смерти испугался. Он боялся, что Калачев будет
играть на гитаре, мы начнем петь, а некоторые могут напиться. Я -215- входил в
число нарушителей порядка. Утром Жуков попросил меня:
— Пожалуйста, сегодня не пейте много. Пообещайте, что не напьетесь. Давайте
пойдем сейчас на кухню, и вы выберете любые бутылки, какие захотите, а я сохраню
их для вас. Завтра вы возьмете их и выпьете. Хоть все сразу.
Я дал обещание не пить, а Калачев не играть на гитаре. После этого мы пошли на
кухню, я выбрал вино, и Жуков приказал официанту отнести бутылки в его домик.
Командир корпуса любил шутки, песни и вино, и, хотя на вечеринке были трубачи и
певцы, ему захотелось чего-то более душевного.
— Неужели у вас никто не играет на гитаре? — спросил он.
— Калачев, где у нас Калачев? — спросил Жуков и бросился на поиски Калачева.
Калачев играл на гитаре и пел цыганские романсы. Генерал расчувствовался и
произнес несколько тостов за «дам и корнетов». Он уехал рано утром, и мы только
добрели до кроватей, как он вернулся и объявил учебную тревогу. Полк умудрился
собраться в рекордно короткое время.
Жуков командовал полком меньше трех месяцев — до революции, и за этот короткий
промежуток времени умудрился наделать много глупостей. Я никогда не забуду эти
месяцы под командованием Жукова. Много зимних ночей было потрачено на установку
больших деревянных помостов с натянутой колючей проволокой на покрытую льдом
Двину. Специальный рабочий батальон пожилых бородатых солдат на день убирал эти
помосты за наши траншеи, а вечером выставлял их на лед; в это время батальон
охраняла небольшая группа гусар. Как-то немцы, услышав шум, осветили реку и
открыли огонь. -216-
Солдаты, уже
немолодые, бородатые мужики, бросились врассыпную. После нескольких таких
случаев Жуков построил рабочий батальон и стал взывать к чувству патриотизма.
Солдаты стояли молча, никак не реагируя на его призывы. Жуков понял, что его
пылкая речь не произвела на солдат никакого впечатления, и неожиданно сказал:
— Если вы опять побежите, я расстреляю каждого десятого. Поняли? Каждого
десятого. Сосчитаю: раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять —
выстрел!
Солдаты молчали.
— Я расстреляю вас всех, каждого! — отчаявшись, заорал Жуков.
Солдаты молчали.
— Прошью вас пулеметной очередью! Всех!
Эта угроза тоже не произвела никакого впечатления. Солдаты были уверены, что
рано или поздно они все равно погибнут на реке.
— Тащите пулеметы! — приказал Жуков. Притащили два пулемета и установили их
перед рабочим батальоном.
— Видите эти пулеметы? — закричал Жуков. — Сейчас я начну стрелять.
Солдаты по-прежнему стояли молча; ни один мускул не дрогнул ни на одном лице.
Жуков потерпел полное фиаско. Пулеметы оттащили на место. Батальон разошелся.
В основном той зимой в траншеях наблюдалось затишье. Часами не было слышно ни
одного выстрела Офицеры на наблюдательных постах, которые должны были
фиксировать малейшее движение на вражеской стороне, за двенадцать часов могли с
трудом выдавить несколько строчек. Исключение составлял корнет, у которого в
роду были немцы. Он без труда заполнял всякой ерундой целые -217- страницы. Этот
корнет недавно прибыл в полк из прибалтийской губернии. По-русски он говорил
очень медленно, с акцентом. Он был невероятным педантом, и я развлекался,
задавая ему одни и те же дурацкие вопросы. Он так никогда и не понял, что я, по
сути, издевался над ним. Как минимум раз в неделю я спрашивал его:
— Сколько чашек кофе ты выпиваешь по утрам? Он, словно отвечая урок по русской
грамматике, отвечал:
— Каждое утро я выпиваю две чашки кофе.
— А почему не три?
— Я не пью три чашки кофе, — медленно отвечал он, — потому что это слишком много
для меня.
— А почему не одну?
— Одной чашки кофе мало для меня.
Унылое существование в траншеях как нельзя больше располагало к ведению подобных
«содержательных» разговоров.
Можно сказать, единственными военными действиями были периодические
разведывательные операции, когда наши разведчики переходили по льду реки,
пытаясь захватить в плен какого-нибудь немца, чтобы получить у него информацию о
стоявшем напротив нас немецком полке.
Мы все еще находились в траншеях, когда в феврале 1917 года в России вспыхнула
революция. -218-
Поздно вечером 15
марта 1917 года мы, находясь по-прежнему в траншеях на восточном берегу Двины,
получили приказ срочно выехать в Режицу на подавление начавшегося в. гарнизоне
бунта.
До нас уже доносились слухи о беспорядках в Санкт-Петербурге; никто точно не
знал, то ли началась всеобщая забастовка, то ли голодный бунт. На самом деле в
полном разгаре была революция.
Режица находилась от нас на расстоянии восемьдесят километров, но нам было
приказано ехать без остановки. На рассвете 16 марта мы выехали в Режицу.
Путешествие оказалось не из легких. Дорога была покрыта толстым слоем снега.
Стоял сильный мороз. Дул пронизывающий ветер. Мы сделали только две короткие
остановки, чтобы накормить лошадей и немного отогреться в домах. На дороге мы
встретили офицера из нашего полка, который возвращался из Санкт-Петербурга. Он
рассказал нам, что столица охвачена беспорядками, ходят слухи об отречении
императора от престола. Все это звучало так нелепо, что мы просто не могли
поверить. Фактически к власти пришло Временное правительство. -219-
17 марта, когда
солнце только начало вставать из-за горизонта, наш промерзший до костей полк
вошел в Режи-цу. Навстречу попалась группа солдат с красными бантами. Пьяные и
веселые, они и не подумали отдать честь. Командир остановил лошадь и сделал им
замечание.
— Вы разве не знаете, что происходит в России? — спросил его один из солдат. —
Теперь мы все равны.
Командир приказал солдатам «взяться за стремя», то есть встать между лошадьми и,
ухватившись за стремя, следовать за нами. По мере приближения к центру города
нам все чаще попадались навстречу такие же группы солдат с красными бантами, и
все они «брались за стремя». Когда мы вышли на городскую площадь, по меньшей
мере сто солдат шли между нашими лошадьми; причем надо учесть, что полк
насчитывал не более пятисот человек. Уставшие, замерзшие гусары в раздражении
пинали солдат, многие из которых стали молить о снисхождении.
— Сейчас там проходит заседание Совета солдатских и рабочих депутатов, —
показывая на большое здание, стоявшее на площади, доложил корнет командиру полка
— Не понимаю, что это значит, но так мне сказали.
Никто из ехавших во главе нашей колонны ничего не знал ни о каком Совете
солдатских и рабочих депутатов. Петрякевич, ехавший во главе 1-го эскадрона,
обращаясь к командиру полка, спросил:
— Разрешите пойти и выяснить, что там происходит.
Командир принял его предложение.
Петрякевич спешился у здания и исчез внутри. Мы остановились. Спустя несколько
минут из здания в панике повалила толпа солдат и штатских. Последним из дверей
вышел Петрякевич, ударами стека подгоняя замешкавшихся в дверях людей. Он в
мгновение ока разогнал местных революционеров, взявших власть в свои руки. -220-
За четыре часа мы
арестовали и посадили под стражу более трехсот человек. Затем заняли две
железнодорожные станции, почту, прочие правительственные здания и приступили к
патрулированию города. В городе установился порядок, и только время от времени
то тут, то там происходили небольшие инциденты.
Полк расквартировался в казармах и в частных домах. Мы, офицеры, устроились в
гостинице. К одиннадцати часам порядок был более или менее восстановлен, и я
зашел в кафе рядом с гостиницей, чтобы позавтракать. Я сидел за столиком, когда
в кафе вбежали два солдата, один с пистолетом, а другой с шашкой, и начали
выкрикивать оскорбления в мой адрес Я вскочил и бросился к ним Они повернулись и
выскочили из кафе, и мне не удалось их догнать. Вскоре кафе заполнилось
офицерами. В полдень зашел разносчик газет, из которых мы уже официально узнали
об отречении императора и развитии революции. Если нам так быстро удалось
подавить беспорядки в Режице, почему же никому не удалось сделать это в
Санкт-Петербурге? Мы за один день смогли справиться с местным гарнизоном,
численностью 10 000 человек. Разве в столице нет людей, которые могли бы сделать
то же самое? Нас мучило множество вопросов. Что теперь мы должны делать? Как
себя вести? Наш мир рушился на глазах, и мы не понимали, какое занимаем в нем
положение. В тот момент у нас не было ответов на эти вопросы.
Мы допустили большую ошибку, устроившись в гостинице и оставив без присмотра
своих солдат. Мы просто еще не осознали всей сложности положения и вели себя
обычным образом. В наше отсутствие к гусарам пришли агитаторы. Когда Петрякевич
зашел в школу, в которой разместился 1-й эскадрон, он увидел революционера,
выступавшего перед гусарами. Недолго думая, Петрякевич -221- ударил оратора
стеком и вышвырнул из школы. Но, отловив одного, мы упустили десятки других,
занимавшихся агитацией в солдатских казармах. Очень скоро мы поняли, что слова
агитаторов проникают в сердца наших солдат. Жуков неоднократно звонил в штаб 5-й
армии с просьбой отозвать нас обратно, в траншеи. Но штаб настаивал на том,
чтобы мы оставались в Режице, исполняя полицейские функции. Три дня нам
удавалось поддерживать порядок, но мы понимали, что долго это продолжаться не
может.
Во второй половине дня 21 марта наши солдаты построились перед гостиницей и
попросили нас присоединиться к ним, чтобы парадным маршем пройти по улицам
города в знак признания нового режима. На тот момент в гостинице оставалось
только пять офицеров; остальные ушли в город. Мы считали, что в этих
обстоятельствах наша прямая обязанность — находиться вместе с полком. Мы вышли
из гостиницы, и в этот момент из огромной толпы, окружившей гусарский полк,
раздалось несколько выстрелов.
— Гусары, ваши офицеры стреляют в вас! — визгливо выкрикнул кто-то из толпы.
Недавно пришедший в полк полковник вбежал в гостиницу и через черный ход
выскочил на другую улицу. Там его и убили. Тем временем огромная, охваченная
возбуждением толпа расколола наш полк на несколько частей. Некоторые гусары,
потеряв голову, в поисках защиты от беснующейся толпы стали ломиться в двери
домов и магазинов. Раздавались отдельные выстрелы. В этот момент, как гласит
история нашего полка, «Литтауэр выбежал вперед и громко выкрикнул: «Гусары, ко
мне, слушай мою команду!» Благодаря присутствию духа Литтауэра порядок был
мгновенно восстановлен». В действительности на это потребовалось больше времени.
-222-
— Вы знаете меня?
Теперь я командую полком, — говорил я гусарам, перебегая от одной группы к
другой. — Займите свое место.
Наконец полк построился. Я чисто интуитивно понимал, что нельзя стоять на месте.
Необходимо двигаться, не важно, в каком направлении, но только не стоять на
месте. Не знаю почему, но мы двинулись к железнодорожной станции. По пути я
подозвал четверых унтер-офицеров и попросил посоветовать, что делать дальше.
— Немедленно возвращаться в траншеи, — единогласно решили они.
К сожалению, мы не могли вернуться в траншеи, не получив приказа из штаба армии.
Постепенно подтянулись остальные офицеры, и я передал командование старшему по
званию.
Жуков, узнав о случившемся, поехал в Двинск, где находился штаб армии. Говоров,
командир гусарского батальона нашего пехотного полка, прибыл в Режице и временно
принял командование полком. Между тем наши солдаты признали новый режим. Они
сформировали солдатский комитет, ставивший своей целью ограничить власть
офицеров. К счастью, первым председателем стал Виленкин. Только благодаря
дипломатическим способностям Говорова и Виленкина удалось восстановить хоть
какое-то подобие порядка. Наши солдаты больше не хотели возвращаться на фронт.
Они собирались остаться в Режице, чтобы «защищать революцию». Потребовалось три
дня, чтобы заставить солдат тронуться с места, и мы, наконец, двинулись в
обратный путь. Все солдаты были с красными лентами, и Нора, кобыла Говорова,
была украшена красными лентами от гривы до хвоста. Говоров был очень недоволен
этим и тихо прошептал Виленкину:
— Пожалуйста, сделайте что-нибудь. -223-
Виленкин тут же
обратился к ординарцу Говорова:
— В чем дело? Вы украсили священным символом революции лошадь. Получается, что
завтра мы вздумаете украсить свинью?
С Норы сняли так раздражавшие Говорова красные ленты. Подъезжая к траншеям,
Говоров приказал снять все не относящееся к форме. Все красные ленты исчезли как
по мановению волшебной палочки.
Революционное движение в России возникло в середине XIX века. Крестьяне, на
протяжении веков находившиеся в рабстве, неоднократно поднимали бунты. Революция
1905 года была первым предупредительным сигналом. Государство пошло на
определенные уступки, к примеру учредив Думу. Дважды неугодную Думу распускали и
выбирали новую. Поначалу война сплотила народ на защиту страны, но война длилась
слишком долго и была чересчур кровавой.
Февральская революция 1917 года ожидалась, но только не сейчас. Не было
выдающихся лидеров, способных направить революционные массы. Правда, агитаторы и
пропагандисты уговаривали народ выйти на улицы, чтобы выразить протест против
нечеловеческих условий существования. Волнения, начавшиеся в Санкт-Петербурге,
привели к забастовкам, вызванным ухудшением экономического положения, и голодным
бунтам. Когда армия, направленная на подавление забастовок, присоединилась к
демонстрантам, правительство ощутило собственную беспомощность. Тысячи
резервистов присоединились к мятежникам по той простой причине, что не хотели
идти на фронт; все изрядно устали от длившейся больше двух лет войны. После
небольшого кровопролития было низвергнуто царское правительство. Его место
заняла Дума, способствовавшая появлению первого Временного правительства. -224-
Основная часть интеллигенции приветствовала революцию и Временное правительство,
которое в основном состояло из образованных людей. По своему характеру
Февральская революция была консервативной. Но скоро появились лидеры различных
политических течений, и между ними развернулась острая борьба В итоге эта борьба
завершилась Октябрьской революцией 1917 года, хорошо организованной и с
идеологической точки зрения, и с точки зрения руководства, но циничной по
исполнению. Жуков, Петрякевич и Снежков покинули полк в Режице. Они перешли в
резерв, а затем получили новые назначения. Многие считали, что при новом режиме
будет проще служить в новом окружении. Во время террора, начавшегося после
Октябрьской революции, Петрякевича казнили. Снежкова арестовали и по дороге в
тюрьму пристрелили. Решив, что он умер, охранники оставили его на улице
небольшого городка. Однако его не убили, а тяжело ранили. Сердобольные люди
подобрали Снежкова и вернули к жизни. Сейчас он живет в Марселе, год назад я
заезжал к нему, и мы вместе пообедали. Рот находился в отпуске, когда мы были в
Режице, и уже не вернулся в полк. Никто из нас не знает о его дальнейшей судьбе.
Я сменил Петрякевича на должности командира 1-го эскадрона и уже в новой
должности вернулся в траншеи, с которыми познакомился еще командиром
подразделения связи.
В армии, как и во
всей стране, росли беспорядки, вызванные революцией. Полк сумских гусар оказался
среди относительно небольшого количества полков, в которых -225- соблюдалось
хоть какое-то подобие порядка. Тем не менее летом 1917 года полк начал медленно
разваливаться.
В мае мы находились в резерве. Вскоре в полк прибыл новый командир, полковник
Неелов, умный, тактичный, культурный человек. Перед ним стояла сложная проблема:
сохранить полк среди царящего в армии хаоса. На совещании Неелова с командирами
эскадронов обсуждался вопрос, что надо сделать, чтобы заставить солдат
почувствовать, что они являются цветом армии и имеют мало общего с пехотой.
Первым шагом в этом направлении было получение красных чакчир, которые мы
оставили в Москве в начале войны. Это был очень верный ход. Солдаты поняли, что
они по-прежнему гусары и отличаются от серой солдатской массы. Красные чакчиры,
очевидно, обладали особой притягательностью. Даже наш ветеринар попросил
разрешение носить красные чакчиры. Теперь, после революции, уже не имело
значения, что он не гусар, и ему были выданы вожделенные чакчиры.
Временное правительство хотело продолжать войну. Для этого было необходимо
восстановить дисциплину в армии и поднять боевой дух солдат. С этой целью на
фронт приехали блестящие молодые люди, чтобы обратиться к солдатам от имени
правительства. Один из таких молодых людей приехал в наш полк. Его яркая
получасовая речь вызвала такой энтузиазм, что наши гусары не только согласились
продолжать войну, но и решили отдать все свои серебряные военные награды в
военный фонд. Тут же были выбраны два младших унтер-офицера и ефрейтор, которые
должны были поехать в Санкт-Петербург и передать серебряные награды председателю
Временного правительства. Они должны были выехать этим же вечером. -226-
За завтраком
офицеры обсудили поездку наших солдат в столицу и пришли к выводу, что они могут
поставить себя в глупое положение, если поедут одни. Наши деревенские парни не
были знакомы с жизнью большого города и, несмотря на наступившее всеобщее
равенство, могли столкнуться в городе с такими ситуациями, которые оказались бы
им не по плечу. Кто-то предложил отправить с ними одного из офицеров, но так,
чтобы солдаты ничего не заподозрили. Выбор пал на меня. Я взял отпуск и
«случайно» столкнулся с нашими делегатами на станции. Болтая о всяких пустяках,
я небрежно поинтересовался, где они собираются остановиться в Санкт-Петербурге.
Очевидно, их мучил этот вопрос, и они были готовы принять любое предложение.
Почувствовав их настроение, я сказал:
— У моего отца большая квартира. Вы могли бы остановиться у нас.
Они с радостью согласились. Теперь я мог быть спокоен; они находились под моим
присмотром.
На следующий день мы пошли в Мариинский дворец, резиденцию Временного
правительства, чтобы договориться о встрече с председателем правительства. В
огромном зале дворца мы увидели сотни делегатов, приехавших с фронта. Перед ними
выступали лидеры различных политических партий. Мы решили посмотреть, что здесь
происходит. В аккуратной форме и красных чакчирах мы выделялись на фоне
неопрятной толпы; солдаты выглядели так, словно только что вылезли из траншей.
Сумские унтер-офицеры, глядя на это безобразие, неодобрительно оглядывались
вокруг, и вскоре мы стали ловить на себе косые взгляды. Мои солдаты постепенно
начали проявлять недовольство. Мы выслушали пару выступлений, в которых многое
показалось непонятным, что, естественно, -227- добавило раздражения. Тут на
трибуне появился Троцкий. Он был прекрасным оратором, но и его выступление не
внесло ясности. Раздражение нарастало. Унтер-офицер моего эскадрона Шейнога
сидел справа от меня у прохода. Внезапно он встал и, прервав Троцкого, громко
выкрикнул:
— Долой еврея!
Поднялся невообразимый шум.
— Расстрелять их!
— Повесить!
Толпа пришла в неистовство. Троцкого уже не было на трибуне. Теперь на трибуну
один за одним поднимались солдаты, предлагавшие различные способы расправиться с
нами. В тот момент я был абсолютно уверен, что пришел мой смертный час. Тут,
непонятно откуда, вдруг прозвучало слово «извинение».
— Попроси прощения, — шепнул я Шейноге.
— Не буду, — решительно отказался он. — Теперь у нас свобода слова.
Теперь уже вся толпа требовала извинения.
— Он должен извиниться!
— Мы заставим его извиниться!
Я опять принялся упрашивать Шейногу, но он категорически отказывался извиняться.
Тогда я сказал:
— Я пока еще ваш командир эскадрона, и я приказываю извиниться.
Шейнога встал, вышел в проход и нехотя сказал:
— Ладно, извиняюсь.
Инцидент был улажен. Выступления продолжились.
Во время революции солдат из подразделения связи Красихин стал одной из важных
фигур в полковом солдатском совете. Однажды, проходя по деревне, я увидел
Красихина, который направлялся ко мне. Мне тут же -228- вспомнилась старая
история, и я подумал, что мне грозят серьезные неприятности. Эта история
произошла год назад, когда мы находились в Арглане. Красихин обратился ко мне с
необычной просьбой: ему хотелось на пару дней съездить в город, находившийся в
тылу. Я дал согласие, но не присутствовал при его отъезде. Зато я наблюдал за
его возвращением. Одетый как провинциальный лавочник, пьяный Красихин сидел в
санях, запряженных тройкой лошадей; сани и лошади принадлежали нашему
подразделению связи. Роль возницы исполнял один из гусар. За одну только
гражданскую одежду его можно было отдать под трибунал, не говоря уже об
использовании в личных целях, без разрешения принадлежавших армии саней и
лошадей. Мне, конечно, не хотелось ломать ему жизнь. Я схватил Красихина за
шкирку, вытащил из санок и избил. На следующий день мы встретились как ни в чем
не бывало и больше никогда не вспоминали об этом случае. Но сейчас, увидев
идущего навстречу Красихина, я решил, что прошлое возвращается. Подойдя ко мне,
Красихин, к моему несказанному удовольствию, сказал:
— Теперь, когда я могу говорить с вами на равных, мне бы хотелось поблагодарить
за то, что вы избили меня, а не отдали под трибунал. Я понял, каким был дураком,
и даже тогда отнесся к порке как к отеческому внушению.
Официально в русской армии были отменены телесные наказания, но неофициально
многие офицеры и унтер-офицеры занимались рукоприкладством. В моем полку время
от времени унтер-офицеры и даже ефрейторы, включая Красихина, били солдат
(которые не могли ответить тем же). Этим грешили и некоторые офицеры. В
нескольких случаях мне пришлось использовать кулаки, когда нарушение было
слишком серьезным. Но я уверен, -229- что все нарушители с благодарностью
помнили о том, что я никогда не выставлял их перед законом.
За лето обострилась борьба между различными политическими партиями. Уже стало
понятно, что интеллигенция оказалась в проигрыше; мало кто мог по достоинству
оценить теоретические основы республиканского режима. Цинично-разрушительная
большевистская пропаганда, адресуясь к низшим инстинктам, получала поднятые
вверх руки. Их лозунги «Конец войне!», «Смерть офицерам!», «Жгите усадьбы!»,
«Грабьте богатых!» и вообще убивайте всех, «кто пил нашу кровь», легко проникали
в сердца неграмотного населения. Вот когда мы на деле ощутили нехватку сильного
среднего класса.
Когда мы находились в резерве, мой эскадрон отправили в Нарву на подавление
бунта. Посылать сто пятьдесят человек на усмирение Нарвского гарнизона
численностью несколько тысяч солдат было полнейшим абсурдом, но естественным
явлением в условиях царившего в стране хаоса Железнодорожный вокзал в Нарве
удерживали порядка двухсот солдат из разных воинских подразделений под
командованием коменданта города. Комендант, в чине полковника, совершенно
потерявший голову от происходящего, радостно бросился ко мне.
— Слава богу, вы прибыли! — возбужденно воскликнул он. — Пожалуйста, принимайте
командование над моими частями.
Мне было всего лишь двадцать пять лет, но у меня уже был большой практический
опыт, и, быстро оценив ситуацию, я отклонил предложение полковника. Оставив
коменданта с его солдатами на вокзале, я отдал приказ «По коням!», и мы
двинулись в город; запевалы возглавляли колонну. На первый взгляд в городе шла
обычная жизнь; многие жители и солдаты приветствовали нас. На вопрос, -230-
почему мы приехали в Нарву, я неизменно отвечал, что сам не знаю, зачем нас
послали сюда. С учетом нынешнего беспорядка это никого не удивляло. В районе
трех часов дня я остановил эскадрон у здания телеграфа и отправил телеграмму в
полк, что патрулирую город. Я не упомянул, что делаю это с песнями. Пришло время
кормить лошадей, но я опасался приказать солдатам спешиться, поскольку это
неизбежно привело бы к разговорам с местным населением. Мы выехали из города и
остановились в деревне, находившейся примерно в пяти километрах от города. Позже
я съездил в город и опять отправил телеграмму, что продолжаю патрулирование. В
целях безопасности мы заночевали в деревне. На следующий день нас отозвали.
В тот же период мой эскадрон отправили на поезде для выполнения очередной
беспрецедентной полицейской операции; в памяти сохранилась только заключительная
часть этой операции. На станции, когда мои солдаты загружались в поезд, ко мне
подошел управляющий поместьем, в котором мы были расквартированы, и потребовал
деньги за сено и овес, съеденные лошадьми. Утром перед отъездом я вручил ему
официальную квитанцию с указанием количества использованного сена и овса и
объяснил, что у меня нет наличных денег. Однако он пришел на станцию и теперь
настаивал, чтобы я немедленно рассчитался с ним. Разгорелся спор. Вдруг он
достал револьвер и направил его на меня. Я ударил его кулаком в лицо. Уронив
шляпу и револьвер, он бросился бежать. Наблюдавший за нами проводник поднял
шляпу, внимательно осмотрел ее и попросил у меня разрешения забрать шляпу. Он
взял шляпу, я револьвер, который, как оказалось, был не заряжен.
Дезертирство с фронта, начавшееся сразу после революции, за весну и лето приняло
колоссальные размеры. -231-
В июле эскадроны
Сумского полка разослали по четырем железнодорожным станциям. Мой эскадрон был
направлен в Дно, важный железнодорожный узел; расквартировали нас в ближайшем от
станции поместье. Мы патрулировали станцию и проверяли документы у солдат,
отлавливая дезертиров-одиночек. В тех случаях, когда мне сообщали, что группа
вооруженных пехотинцев села в пассажирский поезд, который прибудет на нашу
станцию в такой-то день в такое-то время, вместе с сотней своих солдат я
отправлялся на станцию. Мы разработали собственную технологию для случаев
массового дезертирства. С противоположной стороны платформы, к которой прибывал
поезд с дезертирами, ставили пустые вагоны для перевозки скота. По обе стороны
платформы вставали несколько гусаров с винтовками на изготовку. Пока поезд
медленно тянулся вдоль платформы, мои солдаты громко выкрикивали:
— Не высовываться из вагонов! — время от времени стреляя в воздух.
Поезд останавливался. Я или один из моих офицеров в сопровождении нескольких
солдат входил в первый вагон и кричал:
— Выходите, сукины дети, иначе будем стрелять! Бросайте оружие и выходите с
поднятыми руками!
Солдаты по одному выпрыгивали из вагона и оказывались в коридоре, образованном
двумя шеренгами моих солдат. Пройдя по коридору, они прямиком попадали в пустые
вагоны, стоявшие по другую сторону платформы. Затем вагон закрывали.
Разобравшись с первым вагоном, мои солдаты образовывали живой коридор у
следующего вагона, и процедура повторялась. Как правило, мы затрачивали на
операцию порядка двадцати минут, а затем вагоны с дезертирами отправляли обратно
на фронт. Во -232- время проведения операции человек шесть моих солдат ходили по
вагонам и собирали брошенное оружие.
Однажды произошел весьма необычный случай. По телефону из Санкт-Петербурга мне
сообщили, что, по информации тайной полиции, на фронт едет большевистский
агитатор. Поезд, на котором он едет, прибудет в Дно в районе полуночи. У полиции
не было никаких данных на этого человека, кроме того, что он носит офицерскую
форму. Мне приказали найти его и арестовать. В ту ночь я взял с собой такое
количество людей, чтобы суметь одновременно обыскать все вагоны. Мне достался
спальный вагон. В купе ехало по шесть—восемь человек. Я проверял документы
только у людей в форме. В одном купе все с готовностью протянули документы,
кроме одного офицера. Он никак не мог найти документы; вывернул карманы, обшарил
свои вещи, но документов так и не нашел. На его шинели не было знаков отличия
полка, но в то время это было в порядке вещей. Он блестяще держался и, пока
искал документы, несколько раз извинился за причиненные мне неудобства. Я был
уверен, что он просто потерял документы.
— Не трудитесь искать документы, — наконец сказал я, — просто сообщите мне, из
какого вы полка.
Своим ответом он сбил меня с ног:
— Я сумской гусар.
— Что ж, — сказал я, — в таком случае прошу следовать за мной.
Позже я узнал, что это был именно тот человек, которого разыскивала полиция.
Судьба явно отвернулась от него, когда он решил назвать Сумской полк. Из сотен
русских полков он умудрился выбрать мой полк. Возможно, у москвичей, а он жил в
Москве, чаще всего на слуху был наш полк. -233-
В сентябре наш
полк провел несколько ночей в псковских лесах. В лесах водилось много волков. Во
время войны, когда все мужчины ушли на фронт и в течение трех лет никто не
охотился на волков, их расплодилось немерено. Полк расквартировался в четырех
деревнях, которые находились на приличном расстоянии друг от друга. Крестьяне
принимали различные меры, чтобы защитить себя и лошадей от волков. В телегах
всегда лежали длинные веревки с привязанными на концах плотно скрученными
пучками соломы. Завидев волков, крестьяне поджигали солому и выбрасывали конец
веревки с горящей соломой из телеги. Тянущийся за телегой горящий след отпугивал
волков. Когда солома сгорала, поджигался следующий пучок. Мы, естественно,
ничего не знали об этом, и неприятности начались у нас сразу же по приезде. Двое
невооруженных гусаров верхом отправились в другую деревню. На них напали волки.
Гусарам удалось заскочить в небольшое озеро у обочины. Они оставались в воде под
присмотром волков до тех пор, пока кто-то не пришел им на помощь.
Мой эскадрон расположился в деревне примерно в пятьдесят дворов. В каждом дворе
было, как минимум, по одной собаке. Это были огромные дворняги, и, подозреваю, с
примесью волчьей крови. В одну ясную лунную ночь к деревне подошла стая волков,
и, усевшись на пригорке, волки завыли на луну. Все происходило по классической
схеме. Заинтригованный, я вышел на улицу и увидел несколько деревенских собак.
Постояв в раздумье, они побежали к сидящим на пригорке волкам. Из дворов стали
выбегать собаки. Уже около пятидесяти собак бежали к пригорку. Скоро послышался
шум борьбы. На следующее утро я пошел на поле битвы. На земле лежали одна или
две растерзанные собаки и пара волков. По -234- всей видимости, я стал
свидетелем одного из сражений столетней войны.
Все больше и больше солдат переходило на сторону большевиков. Солдаты
отказывались принимать участие в войне. Наш пехотный полк объявил забастовку,
когда пришел приказ перейти в наступление. Ходили разговоры, что, когда в одном
пехотном полку солдаты отказались идти в наступление, офицеры полка сами пошли в
атаку и на следующий день немцы похоронили их с воинскими почестями на
нейтральной полосе. С разных сторон доносились слухи об убитых своими же
солдатами офицерах. Дезертирство в армии приняло огромные размеры, и
соответственно резко возросло количество вооруженных солдат в тылу, готовых
поддержать большевиков. Когда началась вторая (большевистская) революция, армия
фактически отказала в помощи Временному правительству.
Большевистская революция ускорила распад нашего полка. В эти мрачные дни
произошло несколько неприятных случаев. Польша провозгласила независимость, и, в
соответствии с соглашением между польским и новым русским правительствами, все
поляки, служившие в русской армии, должны были вернуться в Польшу со своим
оружием. Поляки, служившие в нашем полку, не проявляли особого интереса к
русской революции. Пришел день, когда они сели верхом и отправились на родину.
Среди них был мой денщик Куровский. Накануне отъезда поляки пришли ко мне и
долго убеждали поехать с ними.
— Здесь не будет ничего хорошего после нашего отъезда, — горячо уверяли они.
И поляки оказались правы. Куровский со слезами на глазах умолял меня поехать
вместе с ними в Польшу. -235-
Вскоре после их
отъезда в полку чуть не произошло убийство. Жертвой должен был стать командир
эскадрона, ротмистр Иванов. План убийц состоял в том, чтобы выманить Иванова на
встречу, завязать спор и в пылу спора убить ротмистра Иванову сообщили о
заговоре, и когда два солдата зашли к нему в дом, то застали его за чтением
книги. Они вежливо попросили его пойти с ними. Иванов отказался. Спустя
несколько минут в комнату ворвались несколько вооруженных солдат и, не долго
думая, решили силой вывести Иванова на улицу. Ротмистр продолжал сидеть за
столом, но теперь рядом с книгой на столе лежало два револьвера. Иванов, не
отрывая глаз от книги, спокойно сказал:
— Я никуда не пойду, но можете попробовать взять меня силой.
Солдаты уважали его за храбрость. Они понимали, что кто-то из них наверняка
погибнет в схватке, и каждый, вероятно, боялся, что именно он окажется этим
погибшим. Они не решились применить силу и ушли. Спустя несколько часов по
настоянию офицеров Иванов покинул полк. Его убили во время Гражданской войны.
В моем эскадроне источником особой опасности был унтер-офицер Шейнога, тот
самый, что грубо прервал выступление Троцкого. Он был отличным унтер-офицером, и
в первую очередь потому, что был невероятно честолюбив. Теперь он отчаянно
стремился присоединиться к большевикам и занять лидирующее положение. До этого
времени мы с большим уважением относились друг к другу и были в очень хороших
отношениях. Неожиданно он превратился в моего злейшего врага. С присущим мне
оптимизмом я продолжал надеяться, что смогу сохранить эскадрон. Как-то я послал
за Шейногой. Он вошел в комнату: руки в карманах, на лице гнусная ухмылка. Я
попросил -236- денщика выйти из комнаты и закрыть за собой дверь. Как только мы
остались одни, Шейнога, как в прежние времена, вытянулся по стойке «смирно». Я
встал, медленно подошел и ударил его по лицу. Он продолжал стоять навытяжку и
даже не сделал попытки ответить на мой удар. А ведь теперь мы все были равны!
— Ночью исчезни, — цедя слова, прошипел я. — Если завтра я тебя увижу, то
непременно убью.
Утром он исчез. Но мне это уже не помогло. Спустя несколько дней солдатский
комитет отобрал у меня эскадрон. Попрощавшись с солдатами, с которыми я начинал
свою службу корнетом в Москве, я покинул полк. Труднее всего было расставаться с
Москалем. Я не знал, что ждет меня впереди, и не мог взять с собой любимого
коня. Я отдал Москаля своему вестовому Кауркину.
Я приехал в Санкт-Петербург и остановился в квартире отца. Чтобы легализовать
мое пребывание в столице, я прошел медицинское освидетельствование в специальной
комиссии, устанавливавшей степень боеспособности офицеров. Я искренне признался
некоторым врачам, что больше не могу служить офицером в армии и отблагодарю их,
если они засвидетельствуют мою нетрудоспособность.
— Чем вы болели? — спросил один из врачей. — Постарайтесь вспомнить о прежних
травмах или контузиях.
Я вспомнил, что еще во время учебы в «славной школе» повредил колено. Врачи
обследовали ногу, и через несколько минут я держал в руках свидетельство об
увольнении из армии. Но на этом моя служба в армии не закончилась. Впереди была
Гражданская война.
Вскоре после большевистской революции полк отошел в тыл, на Волгу. К февралю
1918 года в нем оставалось только четверо офицеров — Неелов, Говоров, Швед -237-
и Гуковский. Они предложили распустить полк. Солдатский комитет одобрил их
предложение, и в намеченный день солдаты на своих лошадях разъехались в разных
направлениях. Они отправились по домам. Старой армии пришел конец. Началось
формирование Красной армии.
Полковник Неелов привез наш полковой штандарт в Москву. Встала проблема: где его
хранить? Почти все наши офицеры и друзья были членами антиреволюционных
организаций, и в любой момент их могли арестовать или провести у них обыск.
Наконец решение было принято. Несколько наших офицеров собрались в квартире
Виленкина на церемонию прощания со штандартом Сумского гусарского полка.
Штандарт положили в простую деревянную коробку, и в полной тишине каждый из
присутствующих вогнал гвоздь в крышку коробки.
— Я больше не могу выносить этот стук, — разрыдался Виленкин. — Ведь вы хороните
славу нашего полка.
Древко распилили на маленькие кусочки, и один из них прислали мне в
Санкт-Петербург.
Главная