ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Верховное
командование при Временном Правительстве Глава I. Революционный хаос. Керенский
Несмотря на то, что за годы войны, предшествовавшие
революции, кадры нашей армии сильно поредели, и войска,
пополненные значительным числом запасных старших сроков
службы, больше походили, по своему характеру, на
милицию, нежели на регулярную армию, — что впрочем к
этому времени имело место во всех воюющих государствах,
— и несмотря на то, что революционная пропаганда, —
вопреки принятым строгим мерам, — всё же проникала на
фронт, настроение войск на фронте, непосредственно перед
революцией, было вполне удовлетворительно, дисциплина
достаточно крепка и у командного состава не было
сомнения в том, что войска мужественно и без всяких
колебаний исполнят любую оперативную задачу.
Но, стяжавший себе столь печальную славу «приказ 1»
Петроградского совета солдатских и рабочих депутатов,
освобождавший войска от подчинения своим начальникам и в
корне нарушивший самые основы воинской дисциплины, имел
катастрофическое влияние на боеспособность армии.
Переданный по беспроволочному телеграфу, он в один
момент стал известен по всему фронту, и мгновенно
уничтожил в войсках дисциплину, послушность своим
начальникам и сознание своего воинского долга.
В войсковых частях образовались солдатские комитеты,
присвоившие себе право критики и утверждения не только
административных, но и оперативных распоряжений
командного состава; началось преследование -327-
солдатами офицеров, не пользовавшихся их симпатиями,
каковые в некоторых случаях сопровождались насилиями и
даже убийствами; быстро распространившиеся слухи о
разделе помещичьих и казенных земель между крестьянами
побудили солдат в массах покидать фронт, чтобы «не
опоздать» к этому разделу; под влиянием злонамеренной
пропаганды началось во многих местах фронта братание с
противником.
Во мгновение ока развернулась во всём своем трагизме
картина позорного развала военной мощи великой Империи.
Злейший враг России не мог бы придумать более
действительного способа для моментального уничтожения ее
военной мощи, чем тот, который придумали составители
своего «приказа 1».
При этом особо знаменательно то, что этот приказ был
первым и последним — никаких других «приказов» за ним не
последовало, из чего нельзя не заключить, что
единственной целью его авторов было именно желание
уничтожить одним ударом русскую военную силу, а это,
несомненно, было им внушено врагами России и русского
народа.
Позора этого изменнического деяния ничем и никогда не
смоют с себя его авторы.
Дабы не задерживать процесс быстрого развала нашей
армии, немецким войскам на фронте было приказано ни в
коем случае не предпринимать никаких операций, а всеми
силами стремиться ускорить этот развал путем братания,
пропаганды о мире и даже путем подкупов.
Тут, конечно, не может не возникнуть вопрос, по каким
причинам процесс распада нашей армии имел такой поистине
молниеносный характер.
На это имело, конечно, большое влияние всеобщее
утомление затянувшейся войны. Однако, несмотря -328- на
это армии других, участвовавших в войне стран, — хотя в
них и случались вспышки неповиновения — не утратили
своей боеспособности, ибо эти вспышки были, как сие
имело место, например, во Франции — в корне подавлены
решительными мерами твердой правительственной власти.
Затем известное влияние на быстроту распада нашей
вооруженной силы имело слабо выраженное в наших народных
массах, а следовательно и в войсках, сознание своего
патриотического долга, в широком смысле этого понятия,
что является следствием недостаточной степени
просвещения и гражданского самосознания.
Наконец — а это быть может и было самое главное — не
только рядовыми офицерами, но и высшими начальниками,
овладел с начала революции как бы полный «паралич воли»,
вследствие чего командный состав, в своем большинстве,
не проявил достаточной энергии для борьбы с
революционным развалом в армии. Явление это в среде
рядового офицерского состава может быть отчасти
объяснено тем, что к началу революции большинство
кадровых офицеров выбыло уже из строя, и их убыль была
пополнена офицерами из запаса, принадлежавшими в
большинстве случаев к тем слоям русского общества,
которые были наиболее подвержены влияниям революционных
идей и обладали значительно меньшей «воинской»
стойкостью, чем кадровые офицеры. Что же касается
высшего командного состава, то этот «паралич воли» перед
революцией, может быть объяснен единственной надеждой,
что революция выведет Россию из того безнадежного
состояния, в которое ее привела губительная внутренняя
политика престола. Но как бы то ни было, этот всеобщий
«паралич воли» наиболее ярко выражался в душевном
состоянии нашей вооруженной силы в начале революции и
был одной из главных -329- причин столь быстрого
процесса потери ее боеспособности.
Когда же после первых дней «революционного угара» стало
ясно, к каким, еще худшим последствиям, чем политика
престола, приведет Россию революция, командный состав
спохватился: но было поздно — остановить этот процесс
распада армии было уже невозможно.
Из этого ясно видно, какое отрицательное влияние на
процесс распада нашей вооруженной силы имела пагубная
внутренняя политика престола, ибо она была единственным
источником «паралича воли» командного состава в начале
революции.
***
При том состоянии, в какое пришла наша вооруженная сила
после прихода к власти Временного Правительства, не
могло быть и речи о каких бы то ни было активных боевых
операциях. Вся деятельность командного состава была
направлена на то, чтобы елико возможно задержать распад
вооруженной силы и удержать солдат на фронте.
Но тут командный состав столкнулся с противодействием
советов солдатских и рабочих депутатов, преодолеть
которое он оказался не в состоянии. При этом командный
состав не мог рассчитывать на поддержку правительства,
которое само было поглощено борьбой с демагогической
деятельностью Петроградского совета солдатских и рабочих
депутатов, и в этой борьбе постоянно вынуждено делать
уступки демагогам.
При таких условиях оперативная работа верховного
командования прекратилась, и вся его деятельность -330-
сосредоточилась на том, чтобы убедить Временное
Правительство в необходимости поддержать командный
состав в деле восстановления дисциплины в войсках и
настоятельной необходимости в связи с этим ограничить
демагогическую деятельность советов солдатских и рабочих
депутатов.
Однако, все старания верховного командования в этом
направлении оказались безуспешными.
Да это было и неудивительно, ибо верховное командование
потеряло после революции свой бывший авторитет. Так же
как и большая часть командного состава, Ставка
капитулировала перед революцией и воля ее также была
парализована.
Это было отчасти следствием идеологии и умонастроений
того личного состава Ставки, при котором началась
революция.
Как уже было отмечено во Н-ой части настоящих
воспоминаний, этот личный состав, не представляя собой
сплоченного единой волей и мыслью тела, не был способен
вступить в борьбу с революцией, как это несомненно бы
сделал личный состав Ставки великого князя Николая
Николаевича, который решительно повел бы эту борьбу до
конца, не щадя ничего.
Вместо того, чтобы вступить в борьбу с революцией,
личный состав Ставки надел красные банты и в процессии
под предводительством начальника Штаба покорно
отправился на загородное поле у Могилева для участия
вместе с населением в манифестации в целях прославления
торжества революции, организованной Могилевским советом
солдатских и рабочих депутатов, который был образован
после успеха революции, неизвестно откуда взявшимся
подпрапорщиком еврейского происхождения и какими-то
полуинтеллигентными демагогическими «орателями».
И с той поры начался «крестный путь» Ставки. Все ходили,
как потерянные; всех подавляло сознание -331-полного
бессилия и у всех кружилась голова перед открывшейся под
ногами революционной бездной. Почва под ногами уходила;
не на что было опереться.
В связи с провозглашенным Временным Правительством
правом синдикального объединения даже в армии и флоте, —
чем как бы было легализировано существование советов
солдатских и рабочих депутатов, — в Ставке была сделана
попытка образовать, по примеру Петрограда, объединение
офицеров; но это объединение вскоре после своего
учреждения распалось, ничего не достигнув.
Не мало также способствовало падению авторитета Ставки и
то обстоятельство, что за 5 месяцев существования
Временного Правительства на посту Верховного
Главнокомандующего сменились 5 лиц: генералы Алексеев,
Брусилов, Корнилов, Духонин и даже адвокат по профессии,
А. Ф. Керенский.
Из этих пяти Верховных Главнокомандующих один лишь
Корнилов сделал, как известно, попытку вступить в борьбу
с революцией, закончившуюся неудачей и заточением его в
Быхове; генерал Алексеев, обессиленный болезнью,
переживал ясно на нем видимый, душевный слом и, не имея
сил для этой борьбы, вскоре ушел с поста Верховного
Главнокомандующего; генерал Брусилов и, конечно, А. Ф.
Керенский вели на посту Верховного Главнокомандующего
политику революционного характера, стараясь найти этим
путем недостижимый компромисс с советами солдатских и
рабочих депутатов; генерал же Духонин, назначенный перед
самым концом Ставки, когда процесс развала вооруженной
силы был в сущности уже закончен, был уже бессилен
что-либо сделать и был, как агнец, принесен в жертву
революции.
Особенно же способствовало падению авторитета Ставки то,
что она тотчас же после революции обратилась в настоящий
проходной двор. -332-
Со всех сторон нахлынули в нее многочисленные депутации
и депутаты разных советов и исполнительных комитетов
солдат, рабочих, матросов и крестьян, снабженные
какими-то «мандатами», написанными на клочках бумаги, не
поддающимися никакой проверке. Все они носились с
деловым видом по улицам Могилева, не выказывая чинам
Ставки ни малейшего внимания, а, наоборот, во многих
случаях, смотря на них враждебно, и буквально врывались
к нам в управления, где бесцеремонно рассаживались, не
считаясь ни с чем, и предъявляя нам самые абсурдные
требования и проекты, касающиеся ведения войны, и даже
вмешивались в оперативные вопросы.
Малейшие знаки нетерпения с нашей стороны, а тем более
нежелание их выслушивать и удовлетворять их требования,
вызывали с их стороны угрозы и обвинения в
контрреволюции, которые нередко служили предметом
обсуждения в местном совете солдатских и рабочих
депутатов.
Временами эти депутации и депутаты собирались для обмена
мнений в совершенно загаженных залах верхнего этажа
губернаторского дома, где раньше жил Государь, и там на
этих сборищах царил тогда настоящий бедлам.
Какой бы то ни было контроль над этими людьми,
вторгнувшимися в место расположения Ставки, был
совершенно невозможен, и потому в этой толпе проникали в
Ставку разные подозрительные аферисты, шпионы, бывшие
каторжники и даже умалишенные.
Верховное командование, из опасения навлечь на Ставку
подозрение в контрреволюции и сопротивлении «завоеваниям
революции», не решалось воспротивиться этому нашествию,
и старалось путем бесконечных разъяснений и увещеваний
«ублажить» эту нахлынувшую на Ставку революционную орду.
-333-
Так как оперативная работа Штаба Верховного
Главнокомандующего фактически прекратилась, или вернее
была беспредметна, за неспособностью, а в некоторых
случаях даже за нежеланием войск выполнять оперативные
задачи, то об этой работе не приходится больше и
говорить, ибо она была лишена всякой цели. Штаб
Верховного Главнокомандующего обратился из повелевающего
органа верховного командования в «уговаривающее» и
«убеждающее» учреждение, лишенное авторитета.
Для суждения же о том хаотическом состоянии, в каком
протекала работа Штаба после революции, приведу лишь
несколько характерных эпизодов из тех, поистине
кошмарных времен.
* * *
Вскоре после отречения Государя адмирал А. И. Русин ушел
со своего поста начальника Морского Штаба Верховного
Главнокомандующего и на его место был назначен
вице-адмирал Максимов, прозванный во флоте, — благодаря
своему финскому происхождению, «Пойка». Он говорил
по-русски с ярко выраженным финским акцентом, отличаясь
полной беспринципностью и громадным честолюбием,
совершенно не отвечавшим его более чем ограниченным
способностям. После убийства революционной чернью
командовавшего Балтийским флотом адмирала Непенина и
многих офицеров, Максимов повел на Балтийском флоте до
крайности демагогическую политику, имевшую целью достичь
своего избрания матросами на пост командующего флотом.
Он этого и достиг ценой всяческих унижений, и обратился
на посту командующего флотом в послушное орудие
матросских революционных комитетов, -334- в среду
которых втерлись немецкие агенты, имевшие целью
совершенно разрушить боеспособность Балтийского флота и
открыть этим немецкому флоту доступ к столице.
Принимая во внимание значение первостепенной важности
для обороны столицы — главного центра революционной
власти — сохранения боеспособности Балтийского флота,
Временное Правительство, отдавая себе ясный отчет в
крайней опасности и вредоносной деятельности Максимова,
пришло к заключению о необходимости убрать его с поста
командующего флотом; но при первой же попытке оно
натолкнулось на сопротивление матросских комитетов,
которые решительно выступили в защиту своего ставленника
и воспротивились его смене. Тогда Временное
Правительство, бессильное привести в исполнение свое
решение, придумало «обойти» Максимова, сыграв на его
честолюбии, и предложило ему пост начальника Морского
Штаба Верховного Главнокомандующего. На это он
согласился, и согласились также на это и матросские
комитеты, польщенные назначением их ставленника на столь
высокий пост.
Узнав о назначении Максимова, я доложил генералу
Алексееву, что служить под начальством этого демагога и
принимать участие в его зловредной деятельности не хочу,
а потому прошу дать мне другое назначение; о том же я
сообщил Морскому Генеральному Штабу в Петроград для
доклада Временному Правительству. Генерал Алексеев и
Морской Генеральный Штаб принялись меня уговаривать не
уходить из Штаба в столь тяжелое время, где я служил с
самого начала войны и был хорошо знаком с работой
верховного командования, но я настаивал на своем.
Через несколько дней после этого Керенский, проездом на
фронт для «уговаривания» какой-то взбунтовавшейся
воинской части, остановился в Могилеве и -335- генерал
Алексеев сообщил мне, что Керенский желает меня видеть.
Тут, в его вагоне на станции, я в первый раз увидел
Керенского и имел с ним деловой разговор. Он сообщил
мне, что Максимову дано понять, чтобы он не вмешивался в
работу Штаба, о которой он не имеет понятия, что его
назначение последовало для возвеличения заслуг матросов
перед революцией, назначением их избранника на этот
высокий пост. Мне же Керенский предложил вести далее
работу, не обращая внимания на Максимова и не приводя,
попросту, в исполнение его распоряжений.
На этих условиях я согласился остаться в Ставке; и
действительно, в течение своего кратковременного
пребывания на посту начальника Морского Штаба Верховного
Главнокомандующего, Максимов совершенно не вмешивался в
дела Штаба, и я его даже редко видел, а все доклады
делал помимо него, непосредственно Верховному
Главнокомандующему и отправлял распоряжения за подписью
последнего.
Как только Максимов был матросами забыт, что произошло,
как во всех вообще революциях, весьма быстро, он был
сменен и решительно никто, из избравших его матросов, не
подал даже голоса в защиту своего ставленника, так что
его ликвидация произошла безболезненно и он исчез,
«растворившись» в революционном хаосе.
После его смены Морской Штаб Верховного
Главнокомандующего был преобразован в морское управление
Штаба Верховного Главнокомандующего и я был назначен его
начальником.
При первом знакомстве, в связи с назначением Максимова,
с А. Ф. Керенским он произвел на меня впечатление
человека совершенно загнанного и изнемогающего под
свалившимся на него бременем власти. При наступившем
революционном хаосе и бессилии -336- правительственной
власти, все почему-то обращались только к нему за
разрешением самых разнообразных вопросов и буквально
разрывали его на части; вокруг него, где бы он ни
находился, носились какие-то растерзанные типы обоих
полов; всё это в революционной экзальтации галдело,
ожидая от Керенского каких-то «чудес».
Произошло это потому, что Керенский, человек с высшим
образованием, отдавал себе всё же ясный отчет в том, в
какую пропасть устремляется Россия под давлением
разбушевавшихся революционных страстей; вместе с тем,
будучи представителем революционных слоев общества, он
не мог не удовлетворять их стремлений к «углублению»
революции; умеренные же круги общества старались его
использовать для задержания процесса революционного
развала, в то время как революционные круги требовали от
него обратного, то есть углубления революции.
Будучи сам порожден революцией он, конечно, не мог
вступить с ней в открытую борьбу, да и не обладал для
этого соответствующими данными — тут нужен был бы по
меньшей мере Ришелье или Наполеон; а потому он и
вертелся между революционной демагогией и стремлением
спасти Россию от угрожающей ей гибели.
Таким образом ему не оставалось ничего другого, как
«лавировать» и «уговаривать», ясным примером чего служит
вышеприведенный случай с назначением Максимова, который
вместе с тем открывает перед нами всё бессилие власти
Временного Правительства и его главы А. Ф. Керенского,
стяжавшего себе меткое прозвище «Главноуговаривающего».-337-
* **
Однажды, совершенно неожиданно, ко мне в управление
пришел молодой морской офицер, бывший по службе на
хорошем счету, и, мрачно на меня уставившись странным
взглядом, сказал: «Я приехал сюда, чтобы объявить себя
диктатором; скажите генералу Алексееву, чтобы он
немедленно явился ко мне в гостиницу, где я буду писать
основные законы; вас я пока решил оставить на вашем
месте»... и вышел.
Было ясно, что он лишился рассудка, но непонятно было,
каким образом он попал в Ставку; поэтому я навел справки
по прямому проводу в Главном Морском Штабе в Петрограде,
откуда мне сообщили, что этот офицер лишился рассудка,
под впечатлением убийств и преследований офицеров на
Балтийском флоте, был помещен в психиатрическое
отделение морской больницы в Петрограде, откуда убежал,
и что Штаб просит препроводить его обратно в больницу, в
сопровождении санитаров.
Об этом было сообщено коменданту Ставки, который и
распорядился о его препровождении в Петроград. В номере
же гостиницы, куда он ушел после посещения моего
управления, нашли несколько листов бумаги, исписанных
параграфами «основных законов».
Однако этим дело не ограничилось.
Не прошло и нескольких дней, как этот же офицер
неожиданно явился утром ко мне на квартиру, когда я был
в своем управлении, и заявил моей жене, что приехал,
чтобы меня убить. Моя жена не растерялась и, осторожно
предупредив меня по телефону, сказала ему, что я вернусь
домой лишь поздно вечером. Он не стал ждать и ушел.
Между тем контрразведывательное отделение Ставки,
которое было мною об этом уведомлено, установило -338-
за ним наблюдение, причем оказалось, что его
сопровождает какой-то человек, приметы коего совпадали с
приметами разыскиваемого контрразведкой немецкого
шпиона. Сразу же возникло подозрение, что этот
сомнительный человек хочет использовать лишившегося
рассудка офицера для каких-то своих целей. Этот
сомнительный человек ожидал его на улице, пока он был у
меня в квартире, и после они оба направились к
губернаторскому дому, где жил генерал Алексеев, но по
дороге завернули в ресторан, где лишившийся рассудка
офицер начал буйствовать, разбивать обстановку и
произносить бессвязные речи. Когда потерявшие след
агенты контрразведки нашли его в ресторане,
сопровождавший его сомнительный тип уже бесследно исчез.
Впоследствии к этому несчастному офицеру вернулся
рассудок, и он нормально продолжал свою жизнь.
Этот случай показывает, до какой степени тяжело влияли
на психику офицерского состава страшные на него гонения
в начале революции, и как повсюду ослабело исполнение
служебных обязанностей, раз психически больной мог
дважды беспрепятственно убежать из больницы, а также
показывает, в каких тяжелых, — подчас даже опасных, —
условиях протекала наша работа в Ставке.
* * *
Подтверждением того же служит нижеследующий случай.
9-го июля меня вызывал к прямому проводу адмирал М. И.
Смирнов, бывший тогда начальником штаба Черноморского
флота, для чрезвычайно важного и срочного разговора.
-339-
Аппараты "Бодо" прямым проводов, связывающие Ставку с
фронтами и Петроградом, находились в Могилевской
почто-телеграфной конторе. Разговор происходил следующим
образом: собеседники, находившиеся у аппаратов на обоих
концах прямого провода, диктовали разговор телеграфисту,
который отстукивал его буквами на ленте аппарата и,
конечно, точно знал содержание разговора.
М. И. Смирнов сказал мне, что матросские комитеты
вынесли постановление отнять у офицеров их ручное
оружие, и явились к адмиралу Колчаку с требованием,
чтобы он отдал им свою золотую саблю, полученную им за
храбрость в Порт-Артуре во время войны с Японией. Колчак
этому решительно воспротивился и выступил против них с
горячей патриотической речью, не достигнув, однако,
цели. Так как матросы продолжали в грубой форме
настаивать на своем, М. И. Смирнов, опасаясь гнева
адмирала и возможных, в связи с этим, катастрофических
последствий, считал единственным выходом из положения
немедленный вызов адмирала Колчака в Ставку.
Керенский, от которого этот вызов зависел, находился в
это время в Петрограде, и я сказал Смирнову, что сейчас
же передам ему об этом, а сам перешел к рядом стоявшему
аппарату «Бодо» прямого провода с Зимним дворцом в
Петрограде, где жил Керенский и происходили заседания
правительства.
Керенского в Зимнем дворце, однако, не оказалось и никто
не знал, куда он уехал. Между тем М. И. Смирнов вновь
сообщил, что адмирал Колчак, после вторичного требования
матросов, выбросил свое золотое оружие за борт, не желая
его отдавать матросам, и что настроение матросов стало
настолько угрожающим, что в любой момент может наступить
катастрофа, а потому необходимо вызвать адмирала из
Севастополя, не теряя ни минуты. -340-
Тогда я решил, не ожидая ответа от Керенского, послать
этот вызов за его подписью.
Тут у меня возникло сомнение, захочет ли передать вызов
телеграфист, который ведь знал, что согласие на него не
получено еще от Керенского, и который мог поэтому счесть
этот вызов «контрреволюционным» деянием с моей стороны.
Раньше, до революции, такой вопрос не мог бы и
возникнуть, ибо, конечно, телеграфист не посмел бы не
выполнить приказания начальника одного из управлений
штаба; но теперь приходилось считаться с его
«воззрениями», тем более, что именно телеграфисты,
фельдшера, приказчики и тому подобные полуинтел-лигенты
составляли главный контингент советов солдатских и
рабочих депутатов и всевозможных исполнительных
комитетов.
Однако всё обошлось благополучно: вызов был передан и
матросская толпа убралась с флагманского корабля, а
через несколько часов в Севастополе был получен вызов,
за подписью Временного Правительства, адмирала Колчака в
Петроград, куда он в тот же вечер и выехал, чтобы в
Севастополь больше не возвращаться.
После его ухода с поста командующего флотом, мы потеряли
господство на Черном море, и неприятельские суда,
которые за всё время его командования ни разу не
появлялись на Черном море, начали беспрепятственно на
нем плавать и оперировать.
* * *
После того, как немецкое командование убедилось в том,
что наша армия потеряла свою боеспособность, началась
ранней весной массовая перевозка немецких -341-войск с
нашего фронта на Запад, где подготовлялось генеральное
наступление против наших союзников.
Крайне встревоженные этим, наши союзники требовали от
Временного Правительства, через посредство своих
социалистов, участников, так же, как и наши социалисты,
П-го интернационала, немедленного принятия решительных
мер, чтобы остановить переброску немецких войск на
Запад.
Керенский, глава наших социалистов, не намеревался —
надо отдать ему справедливость — уклониться от
исполнения нами наших союзных обязательств и, стремясь
елико возможно охранить честь России, хотел
удовлетворить требования союзников.
Поэтому было решено предпринять, издавна уже
подготовленный, прорыв на Юго-Западном фронте.
Керенский несколько раз ездил на тот участок фронта, где
должен был быть этот прорыв осуществлен, и «уговаривал»
назначенные для этой операции войсковые части,
мужественно исполнить свой воинский долг.
Операция прорыва была предпринята в начале июля месяца в
присутствии Керенского и, — благодаря замечательной
артиллерийской и инженерной подготовке, а также и
благодаря значительной потере боеспособности австрийских
войск, — фронт был пробит на широком участке, с которого
австрийцы, не выдержав страшной артиллерийской
бомбардировки, попросту бежали, так что наши войска
беспрепятственно проникли в глубину их расположения на
несколько верст, оставив далеко за собой всю укрепленную
полосу австрийского фронта и выйдя в глубокий тыл всей
системы обороны австрийцев в Галиции.
Полное поражение австрийцев было неизбежно, тем более,
что немцы, до такой степени ослабили свой фронт в России
перевозками на Запад, что никакой помощи им оказать не
могли. -342-
Но тут наши войска остановились, начали «митинговать» и,
ссылаясь на большевистский лозунг «война без аннексий и
контрибуций», категорически отказались идти дальше. И
как ни старался Керенский и другие, бывшие с ним
социалисты, сдвинуть их с места, им это не удалось.
Таким образом позорно пропал чрезвычайно благоприятный
случай победоносно закончить войну, а австрийцы были
спасены от неминуемого поражения.
Тут-то с одной стороны стало ясно, как близки были мы,
не будь революции, к победе, а с другой стороны, тут же
творцы революции воочию убедились, в какое позорное
состояние привели их деяния нашу армию.
Тогда-то Временное Правительство, убедившись, что путем
«уговаривания» нельзя командовать войсками, вынесло
решение о необходимости восстановить в войсках
дисциплину, и с этой целью назначило Верховным
Главнокомандующим особо отличившегося на войне генерала
JI. Г. Корнилова. -343-
Глава II. Попытка восстановить боеспособность армии.
Генерал JI. Г. Корнилов
После своего вступления в должность Верховного
Главнокомандующего, генерал Корнилов первым делом
занялся разработкой проекта мероприятий, для
восстановления дисциплины и боеспособности в войсках.
Этот проект он намеревался лично доложить Временному
Правительству для получения его одобрения. В связи с
этим он сообщил Временному Правительству о своем
желании, .чтобы оно посвятило заслушанию его доклада
отдельное заседание.
Получив на это согласие, он выехал из Ставки в Петроград
на это памятное заседание, в сопровождении
генерал-квартирмейстера и автора настоящих воспоминаний,
как начальников оперативных управлений армии и флота
Штаба Верховного Главнокомандующего.
Заседание происходило в Малахитовом зале Зимнего дворца.
Все внутренние помещения дворца производили тягостное
впечатление: полы не были подметены, вся обстановка была
в чехлах, покрытых пылью, повсюду было видно полное
запустение.
В Малахитовом зале стоял большой стол «покоем», покрытый
зеленой скатертью, во главе которого занял место
Керенский, а по левую его руку сел генерал Корнилов. Мы
оба с генерал-квартирмейстером сели за малый стол,
внутри «покоя», лицом к Керенскому и генералу Корнилову.
Вокруг большого стола сидели многочисленные члены
Временного правительства, состоявшего к тому времени
почти исключительно -347- из представителей левых
социалистических партий.
На лицах большинства из них было написано враждебное к
нам отношение и они угрюмо молчали; лица их не выражали
никакой одухотворенной мысли и ни на ком из них нельзя
было «глаз остановить»: одеты они были больше чем
небрежно и походили скорей на рабочих, чем на
интеллигентных людей.
Открыв заседание, Керенский предоставил слово генералу
Корнилову, который, в качестве предисловия к своему
проекту, начал излагать положение на фронте, в связи с
потерей войсками боеспособности. Вдруг к нему наклонился
Керенский, и что-то ему сказал на ухо; мы увидели, как
генерал Корнилов смутился, «скомкал» после этого
изложение обстановки на фронте и быстро перешел к
изложению мероприятий для восстановления дисциплины.
Впоследствии мы от генерала Корнилова узнали, что
Керенский ему на ухо сказал: «Будьте осторожны; я не
уверен, что ваши слова не станут известны немцам».
Значит в зале заседаний Временного Правительства мог
быть тайный агент противника!
Доклад генерала Корнилова был принят без возражений, и
все предложенные им мероприятия были Временным
Правительством одобрены.
* * *
После заседания Керенский пригласил генерала Корнилова и
нас на завтрак. Он занимал в Зимнем дворце помещение, в
котором в свое время жил император Александр 11-ой. Мы
сначала вошли в его кабинет, где «имели честь»(!) быть
представленными, находившейся там «бабушке русской
революции» Брешко-Брешковской. -348- Это была грузная,
расплывшаяся в ширину, наполовину выжившая из ума
старуха. Все вместе мы прошли в маленькую столовую
императора Александра 11-го, где застали знаменитого
художника И. Е. Репина, который с почтительными
поклонами просил разрешения сделать, во время завтрака,
эскиз с Брешко-Брешковской для ее портрета. Это
Репин-то!
Он поместился со своим блокнотом в углу столовой, а
Брешко-Брешковская, во время всего завтрака, когда он ее
зарисовывал, старалась принимать «авантажные позы», что
было «и печально и смешно».
За столом прислуживали бывшие придворные лакеи, но уже
не в ливреях, а в серых куртках без гербовых пуговиц.
Когда один из них поднес мне блюдо, я заметил, что оно
дрожало в его руках; я посмотрел на него и узнал в нем
старика камер-лакея, который еще так недавно прислуживал
в Ставке у царского стола. Слезы были у него в глазах:
видимо, мое присутствие ему напомнило прошедшее время
его долголетней и чинной придворной службы.
Во время завтрака Керенский был в хорошем настроении и
неоднократно побуждал JI. Г. Корнилова самым энергичным
образом приводить в исполнение предложенные им и
утвержденные правительством мероприятия для
восстановления боеспособности армии.
После завтрака мы тотчас же уехали в Ставку, где и было
немедленно приступлено к осуществлению принятых решений.
* * *
Генерал Л. Г. Корнилов был безгранично храбрый, честный,
правдивый и прямой по душе офицер, всецело проникнутый
чувством своего воинского долга. -349-
Благодаря личной храбрости, проявленной им в боях, и
благодаря своему смелому побегу из немецкого плена, он
пользовался в армии почти легендарной известностью и,
несмотря на свою строгость и требовательность по службе,
солдаты его любили и были ему преданы.
Во время начавшегося в армии развала после революции он
создал, из оставшихся верными своему долгу солдат,
ударный полк, носивший его имя, который отличался своей
особой храбростью и был ему безгранично предан; особенно
же беззаветно, — буквально до степени обожания, — был
ему предан текинский конный дивизион, который неотлучно
был при нем и был готов весь «лечь за него костьми».
Этот полк и дивизион приняли на себя охрану Ставки после
назначения генерала Корнилова Верховным
Главнокомандующим.
Одна лишь весть о его назначении имела уже магическое
действие: солдаты на фронте, зная его решительность и
строгость, «подтянулись» и стали даже отдавать честь
офицерам, а солдатские комитеты стушевались и притихли.
Но, помимо своих выдающихся воинских качеств, генерал
Корнилов не обладал ни дальновидностью, ни
«эластичностью» мысли искусного политика, и не отдавал
себе отчета в трудностях и даже опасностях, с которыми
сопряжена должность Верховного Главнокомандующего.
Сложные политические комбинации, особенно революционного
времени, были ему совершенно чужды и, по простоте
душевной, он не замечал тех ловушек и пропастей,
которыми была усеяна революционная почва. -350-
* * *
После назначения генерала Корнилова, патриотические,
умеренно настроенные, круги русского общества,
потерявшие уже было надежду на спасение Рос-сии,
воспряли духом. Круги эти состояли из деятелей Союзов
Земств и Городов, из членов умеренно-либеральных
буржуазных партий и из разных представителей
культурно-просветительных объединений.
В то время, как революционный центр, возглавляемый
Временным Правительством и советами солдатских и рабочих
депутатов, находился в Петрограде, деятели
вышеупомянутых патриотических объединений, союзов и
партий сосредоточились в Москве.
Они организовали там «общественное совещание» и
пригласили на него генерала Корнилова, надеясь этим
поднять патриотическое настроение в стране.
Стремясь расширить, опорой на общественность, «базу» для
приведения в исполнение одобренных уже правительством
мероприятий, генерал Корнилов принял приглашение на
московское совещание, и этим себя погубил.
Принимая это приглашение, он выходил из рамок своей
военной сферы и вступал на политическую почву; будь он
при этом дальновиднее и будь он ближе знаком с историей
революций, он должен был бы ожидать, что вызовет этим
среди революционеров подозрение в «бонапартизме», чего
они всегда и везде больше всего боялись, особенно, когда
дело шло о боевом и популярном генерале, каковым был Л.
Г. Корнилов.
Это, конечно, и случилось.
Если бы генерал Корнилов отдавал себе в этом ясный
отчет, то решился бы на этот шаг лишь после всесторонней
и серьезной подготовки, то есть после -351- создания
себе мощной военной опоры, путем сосредоточения в Ставке
и вблизи столицы боевых и вполне ему преданных, сильных
войсковых частей, на которые он мог бы, в случае
надобности, положиться. Это возможно было сделать,
исподволь и осторожно, под предлогом формирования в
районах поблизости столицы «ударных частей» для
Северо-западного фронта, что было Временным
Правительством одобрено и было в то время особенно
«модно».
Между тем в Ставке при генерале Корнилове был один лишь
ударный полк его имени и текинский дивизион, а на фронте
он, по-видимому, ограничился обещанием поддержки со
стороны главнокомандующего Юго-Западным фронтом генерала
Деникина, что не могло иметь большого значения, ибо этот
фронт был слишком далек от столицы.
В Москве генерал Корнилов был встречен с большим
воодушевлением и «Московское совещание» прошло в средине
августа месяца под знаком громадного патриотического
подъема, что, конечно, не могло не перепугать
революционных деятелей и заставить их бояться «за свою
шкуру».
* * *
В конце августа месяца Временное Правительство
предательски спровоцировало генерала Корнилова,
обратившись к нему с «конфиденциальной» просьбой послать
в Петроград конный отряд, якобы для усмирения
готовящегося большевистского восстания, и объявило,
когда этот отряд под командой генерала Крымова подошел к
столице, что Корнилов намеревается свергнуть
правительство и «задушить» революцию. Обвинив его в
контрреволюции, Временное Правительство -352- вынесло
решение о его смене и аресте, и, помимо Ставки, послало
на фронт запрещение исполнять его приказания.
Войска на фронте вновь «революционно» вздохнули и никто,
конечно, не принял открыто его сторону. И таким образом
пропало, как пропадают «покушения с негодными
средствами», выступление генерала Корнилова и вместе с
тем безвозвратно погибло успешно начатое им дело
восстановления боеспособности армии.
Было ли в действительности у генерала Корнилова,
приписанное ему Временным правительством, намерение
свергнуть революционную власть, трудно сказать. В его
планы и мысли были посвящены в Ставке лишь 2-3 близких к
нему офицера и генерал Деникин на Юго-западном фронте.
Даже, объявленный вместе с ним арестованным, начальник
Штаба Верховного Главнокомандующего генерал А. С.
Лукомский не был в его намерения посвящен, о чем я лично
от него узнал во время разговора, который имел с ним
ночью, после получения постановления об аресте генерала
Корнилова и его. И я этому верю, ибо А. С. Лукомский,
один из мудрейших и дальновиднейших людей, которых я в
своей жизни встречал, конечно, удержал бы Л. Г.
Корнилова от таких рискованных шагов, которые, без
соответствующей подготовки, могли бы лишь привести его и
начатое им дело к гибели.
Однако арестовать генерала Корнилова в Ставке было не
так-то легко, и не обошлось бы без страшного
кровопролития, ибо Корниловский полк и текинский
дивизион решили воспротивиться этому силой.
Узнав об этом, Временное Правительство поручило трудную
задачу приведения в исполнение своего постановления
генералу Алексееву, находившемуся в Петрограде «не у
дел».
Генерал Алексеев, получив от Временного Правительства
заверение, что жизнь генерала Корнилова и -353- его
сотрудников не будет подвергнута опасности, взял на себя
эту задачу, дабы сколь возможно «смягчить» последствия
этого, погибшего дела.
После переговоров генерала Алексеева с генералом
Корниловым и преданными ему частями, было решено, что
генерал Корнилов и его сотрудники будут «заключены» под
стражей текинского дивизиона, в одной из гостиниц
Могилева. По приведении этого решения в исполнение
Корниловский полк ежедневно проходил мимо этой гостиницы
парадным маршем, приветствуя своего вождя.
Вскоре затем могилевские «узники» были переведены в
Быхов, где их так же, как в Могилеве, «караулил»
текинский дивизион.
После большевистской революции JI. Г. Корнилов ушел из
своей «тюрьмы» и, став во главе своих «тюремщиков» —
верных ему текинцев, — прошел легендарным походом через
весь юг России на Дон, где впоследствии геройски погиб,
сражаясь во главе Добровольческой армии с большевиками.
-354-
Вместо генерала Корнилова, Верховным Главнокомандующим
был назначен генерал Н. Н. Духонин. Это был храбрый и
безупречно честный боевой генерал, по характеру очень
мягкий и любезный человек.
После неудачи «Корниловского выступления» развал армии
пошел с удвоенной быстротой. Вновь начались гонения и
убийства офицеров, по подозрению в принадлежности к
сторонникам Корнилова. Комитеты солдат и матросов вновь
забрали силу, и борьба их с правительственной властью и
с командным составом обострилась, на почве обвинения их
в «попустительстве», приведшем-де к Корниловскому
выступлению. Временное правительство, потерявшее всякую
опору своим предательством Корнилова, принуждено было, в
угоду большевистски настроенным революционным комитетам,
усилить свою демагогическую политику, что, конечно, не
могло привести ни к чему другому, как к захвату, в
ближайшее время, власти крайними революционными
элементами.
При таких условиях генерал Духонин не мог, конечно,
ничего предпринять для задержания развала нашей
вооруженной силы, и мы в Ставке оставались бессильными
зрителями наступившей агонии великой Российской Империи.
В начале октября месяца немцы, в целях давления на
революционный центр в Петрограде и побуждения Временного
Правительства к заключению мира, завладели -357- Рижским
заливом и заняли Ригу, чем была создана сильная угроза
Петрограду.
Рижский залив, который фортификационными работами в
течение трех лет войны был к осени 1917 года превращен в
неприступный укрепленный район, был занят немцами без
боя, ибо команда береговых батарей и гарнизоны островов
залива отказались сопротивляться немцам и сдали им свои
укрепления.
В Петрограде настала паника, и большевики, бывшие
сторонниками немедленного мира, — чем снискали себе
расположение солдатских масс, — взяли верх в борьбе с
Временным Правительством, всё еще старавшимся исполнять
наши союзные обязательства.
25-го октября произошел большевистский переворот, во
время которого Временное Правительство мгновенно и
бесславно погибло.
Таким образом Временное Правительство, избежав,
воображаемой им, со страху, военной диктатуры, попало в
объятия большевизма, который его и задушил.
Первые дни после ликвидации Временного Правительства,
большевики посвятили упрочению своей власти захватом
министерств, из коих некоторые, в том числе министерство
иностранных дел, отказались добровольно им покориться.
Так как на стороне органов правительственной власти не
было никакой реальной силы, большевики быстро овладели
аппаратом государственного управления в Петрограде, и
Ставка осталась последним органом законной верховной
власти. Было ясно, что в ближайшее время большевики
приступят к ее ликвидации.
Первым актом большевиков, после упрочения своей власти в
Петрограде, было требование, обращенное к Ставке,
приступить к переговорам о заключении мира, на что
Ставка ответила отказом. -358-
Тогда большевики назначили Верховным Главнокомандующим
прапорщика Крыленко, который во главе матросских
баталионов, бывших главной опорой большевиков при
захвате ими власти, был отправлен в Могилев для
ликвидации Ставки.
* * *
По получении известия о большевистском перевороте, в
Ставке настали разногласия в ее личном составе:
некоторые стояли за то, чтобы не признавать
большевистской власти, и сопротивляться ей, оставаясь в
Могилеве; другие считали необходимым немедленно
перевести Ставку, как можно дальше от Петрограда, в
район Югозападного или даже Румынского фронта, где
войска не были в состоянии такого развала, как
находившиеся вблизи столицы; но были и сторонники того,
чтобы подчиниться большевикам, защищавшие свое мнение
тем, что раз Ставка подчинилась Временному
Правительству, которое насильственно захватило власть у
Царского правительства, то нет основания не подчиниться
большевикам, которые тем же путем захватили власть у
Временного Правительства.
В первый момент восторжествовало первое из этих мнений,
и, так как в Ставке, после ухода Корниловского полка и
текинского дивизиона, не оставалось никаких надежных
войсковых частей, было предложено чинам Штаба указать на
известные им, по своей надежности, войсковые части,
чтобы их сосредоточить в районе Ставки.
Я указал на казачью бригаду Астраханского войска, в
котором долго служил и пользовался большой
популярностью, находившийся в то время уже в отставке,
отец моей жены войсковой старшина М. Ф. -359- Кокушкин.
Эта бригада случайно была на отдыхе недалеко от
Могилева, и была немедленно переведена в село Княжево, в
нескольких верстах от Ставки.
Однако, упрочение власти большевиков в Петрограде шло
столь быстро, что прежде чем Ставка успела подготовиться
к сопротивлению, было получено известие о том, что
эшелоны во главе с Крыленко двинулись из Петрограда в
Могилев.
В Ставке настало смятение. Было сначала решено
немедленно переехать на автомобилях в Киев, и генерал
Духонин, который всё время колебался, какое решение
принять, приказал срочно готовиться к переезду. Дела
генерал-квартирмейстерства начали уже погружать на
грузовые автомобили и жечь то, что нельзя было увезти,
как вдруг генерал Духонин отменил свое приказание и
решил остаться в Могилеве.
При такой неопределенности положения личный состав
Ставки решил собраться, чтобы вынести окончательное
решение о судьбе Ставки. Собрались в том самом зале, где
происходило прощание с Государем. Собрание носило
сумбурный характер и было принято предложение
предоставить совету начальников управлений Штаба решение
этого вопроса.
Мы — нас двенадцать начальников управлений, — собрались
тотчас же у старшего из нас начальника инженерного
управления генерала Величко, где большинством голосов
было решено подчиниться большевикам и оставаться в
Могилеве. Некоторые из нас, в том числе и автор
настоящих воспоминаний, против этого возражали, но
безуспешно.
На заседании также присутствовал и тогдашний комендант
Ставки генерал Бонч-Бруевич, тот самый, поведение
которого в начале войны при наступлении в Галиции, в
бытность его генерал-квартирмейстером
III-ьей армии, было более чем странным, о чем уже
-360- было сказано в 1-ой части настоящих воспоминаний.
Он после революции «окрасился» в ярко красную краску и в
Могилевском совете солдатских депутатов был «persona
grata» (важной персоной).
Впоследствии выяснилось, что он, тотчас же после этого
заседания, сообщил об его ходе и высказанных на нем
мнениях Могилевскому совету солдатских депутатов, а, по
прямому проводу, сообщил также большевистскому
правительству в Петроград.
* * *
Когда, после неудачи Корниловского выступления, стало
очевидным, что настало начало конца, я отправил свою
семью из Могилева, в сопровождении брата моей жены,
уланского ротмистра В. М. Кокушкина, впоследствии
геройски погибшего в борьбе с большевиками, на хутор к
ее родителям в Саратовскую губернию.
Так как после большевистского переворота не оставалось
больше сомнений в том, что дни Ставки сочтены, то по
моему докладу генералу Духонину, Черноморский флот был
передан в подчинение главнокомандующему Румынским
фронтом, а в связи с этим, морское управление Штаба
Верховного Главнокомандующего было упразднено.
За несколько дней до гибели Ставки я распустил личный
состав своего управления, отправил с доверенным писарем
секретный архив в Петроград в надежные руки, а сам решил
до последнего момента оставаться в Ставке. -361-
* * *
Считая, что после решения о подчинении большевистской
власти, принятого на совещании начальников управления
Штаба, настало время покинуть Ставку, я приготовился к
отъезду и пошел проститься с генералом Духониным. У него
я застал его супругу, милейшую Наталию Владимировну, с
которой он в последний раз прощался, отправляя ее в ту
же ночь в Киев, чтобы не подвергать ее опасностям,
угрожавшим Ставке.
Когда я вернулся около полуночи от генерала Духонина в
свое опустевшее управление, эшелоны Крыленко были уже в
Орше и утром должны были прибыть в Могилев.
Вызвав по телефону шофера моего автомобиля, который
находился в гараже Ставки, я приказал ему взять с собой
запасный бак бензина и подать автомобиль к управлению,
намереваясь уехать на нем в Киев, и далее действовать,
смотря по обстоятельствам.
Вскоре автомобиль подъехал и шофер поднялся ко мне в
управление; он мне сказал, что запасного бака ему не
дали и что только что поступило в гараж запрещение
совета солдатских депутатов шоферам выезжать со мной за
пределы Ставки. Поняв в чем дело, я сказал шоферу, чтобы
он отвез меня на железнодорожную станцию, намереваясь
сесть в первый, проходящий на юг поезд. Но шофер мне на
это ответил, что на станции и на мостах через Днепр
выставлены сторожевые посты, которые меня не пропустят.
Спросив его, относится ли это запрещение только ко мне,
-362- я узнал, что оно распространяется так же на
генерал-квартирмейстера генерала Дитрихса и на
полковника Ткачева, начальника воздухоплавательного
управления; оба они были решительные противника
подчинения Ставки большевистской власти.
Решив уйти из Ставки пешком, я отпустил своего шофера,
поблагодарив его за верную и преданную службу.
Впоследствии я узнал, что генерал Дитрихе и полковник
Ткачев, предупрежденные во время своими людьми,
благополучно скрылись из ставки: полковник Ткачев, у
которого автомобиль был не в гараже Ставки, а при его
квартире, сел на него и со стоверстной скоростью
пролетел мимо сторожевого поста на мосту, а генерал
Дитрихе ушел во французскую военную миссию, где его
переодели в форму французского солдата, и он выехал в
составе этой миссии, когда она покинула Ставку, после
захвата ее большевиками.
Сам же я, переодевшись в штатское, оставшееся при мне
после моей командировки в Румынию, вышел перед рассветом
по никем не охраняемой тропинке за город в поле, и
окольными путями пришел в село Княжево, где стоял штаб
Астраханской казачьей бригады.
В это время эшелоны Крыленко подходили уже к Могилеву, и
штаб бригады ожидал распоряжений Ставки для действий, но
никаких распоряжений не получал, ибо, как мы знаем, было
принято решение отдать Ставку без сопротивления, о чем я
и поставил штаб бригады в известность.
По прибытии на Могилевскую станцию Крыленко вызвал к
себе генерала Духонина, которого матросы зверски убили
при входе в вагон, где находился Крыленко, -363- и таким
образом кончил свое существование последний законный
Верховный Главнокомандующий вооруженных сил России, а с
ним кончила свое существование и Ставка — последний
оплот русской законной верховной власти... -364-
«На вопрос: что делать я ответил себе — не бояться
истины, куда бы она меня ни привела».
Л. Н. Толстой (мысли) -368-
Ранней весной 1917 года, как только позволила бы погода,
должны были быть предприняты на Югозападном фронте и в
Черном море решительные операции, которые, всякая
порознь, а тем более обе вместе — несомненно привели бы
к победоносному окончанию войны.
Обе эти операции были так тщательно подготовлены и для
их осуществления были сосредоточены такие силы и
средства, что ни малейшего сомнения в их полном успехе
быть не могло.
Как известно, к осуществлению Босфорской операции мы
были уже готовы летом 1916 года, но должны были отложить
ее на весну 1917 г., в согласии с желанием генерала
Алексеева. Если летом 1916 года обстановка, вследствие
начавшегося развала Турции, была для осуществления
операции благоприятна, то, конечно, весной 1917 года она
была бы еще благоприятнее, вследствие еще большего
развала Турции и усовершенствования наших сил и средств,
предназначенных для этой операции. Что же касается
операции на Юго-Западном фронте, то легко удавшийся
прорыв в разгар развала нашей армии ясно показал, каково
было бы его влияние на исход войны, если бы он был
предпринят, когда наша армия не утратила еще, вследствие
революции, свою боеспособность.
Начавшаяся революция не позволила нам предпринять
своевременно эти решающие операции, имевшие целью
победоносно окончить войну, и таким образом -369-
революция была прямой и непосредственной причиной нашего
поражения, закончившегося заключением позорного
Брест-Литовского мира.
Значит всё, что способствовало ускорению начала
революции или способствовало затягиванию войны,
составляло косвенные причины нашего поражения; к этим
причинам относится также и неприятие мер, — если таковые
были возможны, к предотвращению революции и мер к
ускорению хода войны.
При этом особенно трагичной покажется нам
ответственность тех правителей России, которые могли так
или иначе влиять на ход событий, если мы вспомним, что
революция вспыхнула всего лишь за несколько недель до
срока, назначенного для исполнения операций, которые
должны были принести нам окончательную победу.
Сторонники мистического мировоззрения будут видеть в
этом сроке нескольких недель «перст судьбы», которая-де
была нам неблагоприятна, и будут стараться оправдать
этих правителей, несущих свою долю ответственности за
наше поражение. Но позитивная наука судит об этом иначе:
приписывая все исторические события деятельности
человека, а не влиянию судьбы, она считает гениальными
правителей, сумевших предусмотреть все причины, которые
так или иначе влияли на ход исторических событий, и
направивших их на благо своей страны, а порицает тех из
них, кто этого не сумел.
* * *
Всякое историческое событие в жизни человечества, а тем
более победа или поражение в войне, является следствием
многочисленных, между собой внутренно -370-
связанных причин, из которых причина, представляющая
собой конечный итог их взаимодействия, считается
непосредственной или прямой.
Поэтому, чтобы составить себе правильное и полное
суждение о причине нашего поражения в 1-ой мировой войне
и определить ответственность за него наших правителей,
мы должны изучить все те элементы, из которых эта прямая
причина окончательно сложилась.
Прямой причиной нашего поражения была, как мы уже
сказали, революция или, точнее говоря, то
обстоятельство, что она вспыхнула раньше, чем мы успели
предпринять те решительные операции, которые должны были
дать нам окончательную победу в войне.
Посмотрим же теперь каковы были те причины, из которых
это обстоятельство сложилось.
Одной из этих первопричин была наша неподготовленность к
решению нашей национальной морской проблемы, то есть к
осуществлению Босфорской операции. Мы уже знаем, что
успех этой операции, по мнению ряда авторитетных лиц,
должен был значительно сократить продолжительность
войны. Но так как мы в мирное время не вели никакой
подготовки к ее осуществлению, то приступили к этой
подготовке лишь после начала войны, и потому смогли бы
ее предпринять лишь тогда, когда она была уже
невыполнима, вследствие того, что революция совершенно
уничтожила боеспособность наших вооруженных сил.
Ответственность за эту неподготовленность падает на наше
правительство и на высшие органы управления нашими
вооруженными силами. Правительство несет ответственность
за то, что, пренебрегая предначертаниями Петра Великого,
не ставило перед войной нашей вооруженной силе задачу
решения вопроса о проливах, а органы высшего военного
управления несут ответственность за то, что, хотя эта
задача и не -371- была им правительством поставлена, они
не сумели предусмотреть, какое громадное влияние на
исход войны должно было бы иметь завладение Босфором, и,
с чисто стратегической необходимости, не предприняли со
своей стороны никаких мер к подготовке этой операции и
не включили ее в свой план войны. Известную долю
ответственности несет за это и Государь, который, под
влиянием безответственных и корыстолюбивых лиц его
окружения, направил нашу внешнюю политику на Дальний
Восток, думая принести этим пользу России, и этим
нарушил мудрый завет своего великого предка императора
Петра 1-го.
Это всё было прямым следствием режима государственного
управления Россией перед 1-ой мировой войной, при
котором не было объединенного и ответственного перед
страной за свою политику кабинета министров, а при
котором каждый министр, будучи ответствен лишь перед
Монархом, действовал по его безответственной воле, без
согласия с остальными министрами и органами
правительственной власти.
Как бы то ни было, наша неподготовленность к завладению
Босфором была одной из причин, которые затянули войну и
тем самым способствовали успеху революции.
Другая важная причина, способствовавшая нашему
поражению, была смена великого князя Николая
Николаевича. Отстранение от верховного командования
этого решительного, мудрого и волевого вождя,
пользовавшегося громадным доверием и популярностью в
армии и во всей стране, несомненно ослабило мощь духа
народного и открыло путь революции, ибо, если бы она при
нем и вспыхнула, — что было мало вероятно, — он сумел бы
немедленно принять энергичные меры, чтобы пресечь ее в
корне, и во всяком случае «руки у него перед ней не
опустились бы».
Впрочем лучшего доказательства возможности его -372-
влияния на исход войны, нежели уже приведенное выше
мнение генерала Людендорфа, что с его сменой Германия
«сделала шаг вперед к победе», не может быть, ибо, если
противник наш сделал этим шаг вперед к своей победе, то
мы тем самым сделали шаг вперед к нашему поражению.
Смена великого князя последовала по единоличной воле
Государя, под влиянием Государыни и распутинской клики и
вопреки настояниям правительства и общества, которые
всячески старались отговорить от этого Государя, и
потому он один ответствен за эту пагубную меру,
приблизившую нас к революции и поражению.
В 1915 году император Николай II, считая, что в тяжелую
годину испытаний его долг быть во главе армии, устранил,
от верховного командования одаренного,
военно-высокообразованного, легендарно-популярного в
войсках вождя, которого он не любил, и стал на его
место, не имея для этого ни соответствующих
способностей, ни знаний и ни того морального влияния,
которое на русский народ и войска имел великий князь
Николай Николаевич. Между тем, сто лет перед этим, в еще
более тяжелую годину для России Отечественной войны,
предок императора Николая II, император Александр I
значительно более, нежели он, одаренный и знающий, сам
устранил себя от верховного командования, считая себя
для сего недостаточно военнообразованным и
подготовленным, проявив этим возвышенное понимание
своего монаршего долга, широту своего ума и глубину
понимания блага России, и назначил, отвечая всеобщим
желаниям, Верховным Главнокомандующим Кутузова, который,
однако, не пользовался его личными симпатиями, но
который в то время, подобно великому князю Николаю
Николаевичу в Первой мировой войне, один в России был
способен нести тяжкое бремя верховного командования.
-373-
* * *
Но еще более важная, если даже не самая важная причина,
широко открывшая двери революции и способствовавшая ее
молниеносному успеху, была пагубная внутренняя политика
престола, находившегося под влиянием гнусной
распутиновщины и ретроградной идеологии разных
недостойных и вредоносных деятелей. Политика эта,
приведшая к упорной борьбе престола с общественностью,
имела следствием всенародное возмущение, развила в
стране революционные настроения и парализовала волю не
только высших гражданских, но и военных
правительственных кругов. Так как многие высоко
авторитетные лица и даже близкие родственники Государя
неоднократно, в самой решительной и драматической форме,
предостерегали его от пагубных для России и династии
последствий этой политики, то за это он и Государыня,
которая вдохновляла его упорство, несут перед историей
нераздельную ответственность.
Ведь если русский народ, возмущенный распутиновщиной и
доведенный до отчаяния враждебным отношением престола к
патриотической общественности, выдержал всё же в течение
2 Уг лет тяготы войны, то нет сомнения в том, что при
бережном к нему отношении и направлении внутренней
политики не к ослаблению, а к всемерному укреплению его
духа, он выдержал бы еще и те несколько недель, которые
отделили вспыхнувшую в конце января 1917 г. революцию от
намеченных на весну того года решающих операций; и тогда
Россия, вместо того, чтобы позорно пасть в страшную
бездну, закончила бы войну в блеске славы и величия.
-374-
Существует мнение, что известную долю вины в разжигании
революции имеют и либеральные круги русского общества,
объединенные в Государственной Думе и разных
общественных организациях, и что их долг перед
отечеством состоял не в том, чтобы в тяжелую годину
войны разжигать революционные страсти, которые могли
лишь привести нас к поражению, а, наоборот, в том, чтобы
всеми способами препятствовать развитию этих страстей.
Нет, конечно, сомнения в том, что эти круги вели, если и
не прямо революционную, то во всяком случае резко
оппозиционную пропаганду, так что верховное командование
было даже вынуждено запретить доступ представителям этих
кругов на фронт. Но не может быть сомнения и в том, что
как бы ни было высоко развито сознание своего
гражданского долга во время войны у русского общества,
оно не могло не поддаться разрушительному влиянию,
действительно, возмутительной и оскорбляющей чувство
народного достоинства внутренней политики верховной
власти. Этого не вынесли бы даже общественные круги
наций, проникнутых самым возвышенным пониманием своего
гражданского долга во время войны, а потому не
приходится слишком обременять русскую общественность
ответственностью за способствование развитию в стране
революционных настроений.
Значительно способствовало нашему поражению и то, что не
были приняты меры для прочного обеспечения порядка в
столице, а также и то, что летом 1916 года, когда мы к
этому были готовы, не была осуществлена Босфорская
операция, успех которой, помимо чисто стратегического
значения, несомненно поддержал бы дух всего народа и,
воодушевив победой всю страну, устранил бы опасность
революции.
Ответственность за это падает главным образом на
верховное командование, которое не сумело оценить -375-
и предусмотреть решающего влияния этих факторов на исход
войны.
Помимо этих главных причин нашего поражения, в известной
мере влияли еще некоторые второстепенные причины, вне
нашей воли находящиеся, которые, сами по себе, не могли
бы, однако, иметь решающего влияния на исход войны, но,
в совокупности с вышеперечисленными главными причинами,
сыграли известную роль в нашем поражении.
Первой из этих причин были наши союзнические
обязательства, вследствие которых мы, в ущерб положению
на нашем фронте, принуждены были предпринять ряд
операций для спасения наших союзниц Франции, Италии и
Румынии; операции эти стоили нам громадных людских жертв
и расходов драгоценных боевых припасов, что, конечно,
способствовало затягиванию войны на нашем фронте, ибо
отдалило до весны 1917 года наш прорыв на Югозападном
фронте и, косвенно, повлияло также на запоздание
Босфорской операции.
Однако, рассматривая обстановку 1-ой мировой войны во
всем ее целом, трудно сказать не окончилась ли бы эта
войны полной победой Германии, а значит и нашим
собственным поражением, если бы мы не принесли больших
жертв для поддержки наших союзников.
Весьма вероятно, конечно, что другие народы не оказали
бы своему союзнику столь широкую помощь, как это сделали
мы, а при оказании этой помощи во всяком случае больше
бы считались со своими личными интересами. Возможно. Но
эта широкая отзывчивость и самопожертвование в оказании
помощи, к нам о ней взывающим, свойственны русскому
народу и составляют одну из неотъемлемых качеств его
национального характера.
Кроме того, известное отрицательное влияние на -376-
исход для нас войны имело «странное» к нам отношение
Англии, выразившееся: 1) в пропуске, при «загадочных»
обстоятельствах, немецких крейсеров в Константинополь,
чем было ослаблено наше положение в отношении Босфорской
операции; 2) в «темной» обстановке, при которой велась
англичанами Дарданелльская операция; и 3) в роли
английского посла Бьюкенера, поддерживавшего в столице
революционные круги нашего общества, в чем некоторые
исторические исследователи видят стремление Англии в
1-ой мировой войне уничтожить не только свою противницу
Германию, но и свою союзницу Россию.
Хотя, конечно, традиционная английская политика,
действительно, и основана на стремлении к ослаблению
наиболее мощной державы на континенте и на враждебном
отношении к России, однако вряд ли было бы правильно
утверждать, что в 1-ой мировой войне Англия прямо
стремилась к уничтожению России, ибо при этом она
рисковала бы обеспечить полную победу Германии, а себе,
в связи с этим, неминуемую погибель. Но что России она
добра не желала, это, конечно, верно.
Впрочем, роль сэра Бьюкенена может быть объяснена и тем,
что он, опасаясь, как мы все, пагубных последствий
внутренней политики престола, которая могла бы привести
к поражению России и выходу ее из коалиции, надеялся,
измеряя чувство гражданского долга русского общества
своей английской меркой, путем переворота закрепить
положение России в рядах коалиции.
Но, дабы ни у кого не было повода сваливать всю вину за
наше поражение на других, повторяю, что, если бы не было
этих главных, — лишь от нас зависевших вышеперечисленных
причин, — второстепенные «внешние» причины, сами по
себе, ни в коем случае не могли бы привести к нашему
поражению. -377-
Подводя теперь итоги всему вышесказанному, мы приходим к
заключению, что главными решающими причинами нашего
поражения в 1-ой мировой войне были: наша
неподготовленность к войне, смена великого князя Николая
Николаевича с поста Верховного Главнокомандующего,
пагубное направление нашей внутренней политики,
непринятие мер для обеспечения порядка в столице и не
приведение в исполнение в 1916 году Босфорской операции;
а второстепенными, но не решающими причинами были: наши
союзнические обязательства и отношение к нам Англии.
Но неизмеримое наше несчастье было в том, что в самую
тяжелую пору нашей истории верховное управление
государством находилось в руках слабовольного и
мистически настроенного императора Николая Н-го, не
обладавшего свойствами, необходимыми для правления
великой страной, а вместе с тем верховное командование
вооруженными силами фактически находилось в руках
генерала Алексеева, — хотя и безгранично преданного
своему долгу отличного знатока военного дела, но не
обладавшего ни широтой взглядов, ни дарованиями,
присущими выдающимся полководцам.
* * *
Те, кто будут стремиться оправдать верховное
командование в том, что оно своевременно не предприняло
Босфорскую операцию, будут, конечно, упорно настаивать
на том, что флот был неспособен ее выполнить.
Они сознательно закроют глаза на то, что в 1916 году
флот полностью доказал свою на то способность перевозкой
5-го Кавказского корпуса в Трапе-зунд; что в 1916 году
турецкие вооруженные силы и -378- оборона Босфора почти
совсем утратили свою боеспособность; что предпринятая
англичанами в начале войны наспех и с случайными
войсками Дарданелльская операция доказала полную
возможность высадки даже на прочно занятый противником
берег; что мы предполагали предпринять Босфорскую
операцию с отборными войсками; что с морской стороны
операция была во всех подробностях подготовлена; что,
наконец, ею должен был руководить такой решительный и
талантливый вождь, каким был адмирал Колчак.
Пусть будет так: исчерпывающий и бесспорный ответ,
конечно, мог бы дать один лишь опыт, то есть попытка
осуществить эту операцию.
Но тут-то именно и возникает грозный вопрос почему, —
раз от этого зависел исход войны, раз осуществление этой
операции требовало правительство, раз этого хотел
Государь, раз на этом настаивали моряки, — верховное
командование, пожертвовавшее сотнями тысяч потерь для
второстепенных операций на фронте, как например при
озере Нароч, — не решилось рискнуть 2-3 дивизиями для
попытки своевременно осуществить решающую Босфорскую
операцию; почему оно не поставило в своих планах эту
операцию хотя бы вровень с подготовкой прорыва на
Юго-западном фронте и почему оно само не настаивало на
ее осуществлении, а, наоборот, смотрело на нее как на
излишнюю затею?
На этот вопрос возможен лишь один ответ, который
заключается в том, что наше верховное командование,
после ухода с поста Верховного Главнокомандующего
великого князя Николая Николаевича, не отвечало в
достаточной мере своему назначению, особенно в той,
бесконечно трудной обстановке, в которой ему пришлось
действовать. -379-
* * *
Из катастрофы, постигшей Россию в 1-ой мировой войне,
можно сделать несколько поучительных для всех вообще
государств и народов выводов.
Прежде всего подтвердилось, что в обстановке современных
войн, в которых участвует весь народ, а не одна лишь
армия, как прежде, успех может быть достигнут лишь при
условии полного единения власти с народом, что имеет
место лишь в действительных демократиях, где власть
исходит от народа, и перед ним ответственна, а никак не
при безответственных монархиях или диктатурах. В этом
отношении победа, одержанная Россией во И-ой мировой
войне под режимом сталинской диктатуры, составляет
исключение, подтверждающее вышеприведенный вывод, ибо
сам Сталин после войны удивлялся, как его не сверг,
пользуясь войной, русский народ; произошло же это лишь
потому, что русский народ был поставлен перед выбором:
идти ли в чужое немецкое рабство или остаться под
властью Сталинской диктатуры, и выбрал последнее.
Особенно же подтвердилось и то, что во время войны
настоятельно необходимо оберегать всеми способами дух
нации и принимать всяческие меры для поддержания его на
должной высоте, дабы вся нация была способна выдержать
до конца крайнее моральное напряжение, требуемое от нее
современными условиями войны; но никак не ослаблять силу
сопротивляемости ее духа пагубным, а тем более
оскорбительным для нее направлением внутренней политики.
В связи с этим нельзя не отметить того, как бережно
относились -380- во время II-ой
мировой войны американское правительство и верховное
командование к духу своей нации, и с каким неусыпным
вниманием относились ко всяким, даже незначительным
факторам, которые могли бы, так или иначе, влиять на ее
душевное настроение.
* * *
Существует мнение, что в условиях громадного прогресса
современной военной техники сила духа по сравнению с
оружием, то есть, с материальными средствами, имеет в
современной вооруженной борьбе гораздо меньше значения,
чем это было в прошлом.
Мнение это не только ошибочно, но является следствием
полного непонимания самого существа вооруженной борьбы.
Наоборот, сила духа имеет теперь гораздо большее
значение, чем прежде, ибо невероятное разрушительное
действие современного оружия, поражающее одинаково и
бойцов на фронте и население страны, требует от всех них
громадной силы духа, чтобы выдержать это разрушительное
действие и не поддаться влиянию инстинкта
самосохранения, побуждающего их к отказу от борьбы.
Поэтому-то, поддержанию духа не только бойцов, но и
всего населения, должно быть в современной борьбе
посвящено самое тщательное внимание. Между тем, история
в многочисленных примерах показывает, что главными
факторами силы духа бойцов и всего населения являются
популярность личности вождя, стоящего во главе
вооруженной силы, и любовь и доверие народа к своей
правительственной власти.
Пренебрежение этими факторами, а тем более действия,
направленные вопреки им, есть настоящее безумие, -381-
последствия коего ясно видны в трагическом для России
исходе Первой мировой войны.
Затем сам характер военных действий в современной войне
показал, что широте ее охвата, когда в ней участвуют не
только отдельные государства, но даже целые континенты и
почти весь мир, никак не отвечают узкие и незыблемые
стратегические доктрины, а наоборот — чем шире охват
войны, тем большая широта стратегической идеологии
необходима для успешного руководства военными
действиями.
Впрочем, история военного искусства показывает, что на
стратегию, как науку — больше чем на многие другие
науки, — влияет социальная эволюция человечества и
прогресс техники, причем это влияние всё более
ускоряется, в связи с ускорением темпа этой эволюции и
прогресса. Поэтому, особенно за последнее время,
происходят, от одной войны к другой, значительные
изменения в стратегической идеологии, которые должны
быть внимательно изучены и преподаны с кафедр высших
военно-научных учреждений; в противном случае
военачальники, не отличающиеся широтой взглядов,
действуя в будущей войне по застарелым стратегическим
доктринам, не будут в состоянии руководить военными
действиями в полном согласии с современной военной
обстановкой и извлекать из нее соответствующую пользу. К
сожалению, это имело место в нашем стратегическом
руководстве военными действиями во время 1-ой мировой
войны, что, в первую очередь, следует приписать
застарелости и косности стратегической идеологии,
преподававшейся с кафедр нашей Академии Генерального
Штаба, о чем столь талантливо и авторитетно говорит в
своих послевоенных трудах наш выдающийся военный ученый
и писатель генерал и профессор Н. Н. Головин.
Впрочем, застарелость стратегической идеологии -382-
перед 1-ой мировой войной может быть отмечена и в
некоторых иностранных высших школах.
* * *
Для достижения страной высших степеней своего развития и
благосостояния необходимо, чтобы ее правители неуклонно
держались выработанного в согласии с ее социальными и
экономическими интересами направления внешней политики,
потому и называемой: национальной или государственной.
Чрезвычайно в этом отношении поучительна — правда на наш
счет — политика Англии.
В течение последних 150 лет одним из элементов
английской национальной политики, — нигде не написанной,
но имеющей столь же непоколебимую силу, как английские
традиции или неписанная английская конституция, — было
враждебное отношение к России.
Это враждебное отношение вытекало из сознания опасности
для английских интересов усиления мощи России на
континенте и, особенно, на море, в связи с выходом ее в
бассейн Средиземного моря.
Этого враждебного отношения, передаваемого из поколения
в поколение английских государственных деятелей,
неуклонно держались в своей политике по отношению к
России Кастельрэйт, Абердин, Дизраэли, и наконец
Черчилль, даже в тех случаях, когда Англия, из
соображений оппортунизма, заключала с Россией союз, дабы
с ее помощью сокрушать других своих врагов. -383-
* * *
Вопреки мнению Л. Н. Толстого будто бы личность
военачальников не имеет никакого значения на войне и
что, помимо их воли, результат военных действий является
автоматическим следствием коллективной деятельности всех
в них участвующих бойцов, 1-я мировая война, — как
впрочем и все войны в прошлом, ясно показывает, сколь
решительно влияет на ход военных действий личность
вождей, стоящих во главе вооруженных сил, чему яркими
примерами служат личности великого князя Николая
Николаевича и адмирала Колчака. А потому нельзя не
придти к заключению, что горе тому народу, во главе
которого стоят правители, лишенные свойств,
соответствующих их назначению, а счастливы те народы,
которые умеют в роковой час своей исторической жизни
выдвигать на руководящие посты людей, отвечающих по
своим дарованиям и свойствам требованиям переживаемого
страной опасного времени.
В современных же условиях всемирных и всеобъемлющих войн
назначению верховного командования не может уже отвечать
военачальник, обладающий одними только военными
способностями и знаниями, как бы таковые ни были глубоки
и совершенны; этому бесконечно ответственному назначению
может удовлетворять лишь личность, обладающая, помимо
всех военных дарований, — обширными способностями
государственного деятеля и дипломата при исключительных
умственных способностях и широте взглядов. Такими -384-
личностями, в полной мере отвечающими требованиям,
предъявляемым ныне Верховному Главнокомандующему, были:
в Первой мировой войне маршал Фош, во Второй мировой
войне генерал Эйзенхауэр.-385-
Адмирал Александр Дмитриевич Бубнов, автор воспоминаний
«В царской ставке», родился в Варшаве в 1883 году. Он
происходит из старинной семьи, давшей ряд известных
ученых. Среди них упомянем ассистента Боткина, д-ра Н.
А. Бубнова, известного в мировой медицине своими трудами
по лечению сердечных болезней и Н. М. Бубнова — историка
и декана Киевского университета.
Кроме гимназии, автор настоящей книги окончил Морской
корпус и Николаевскую Морскую Академию. Во время
Русско-японской войны участвовал в Цусимском сражении на
эскадре адмирала Рождественского и был тяжело ранен.
После окончания Русско-японской войны А. Д. Бубнов
служил в Морском Генеральном Штабе и одновременно был
профессором в Николаевской Морской Академии.
Во время 1-й мировой войны адмирал Бубнов был в штабе
Верховного Главнокомандующего сначала в должности
флаг-капитана, а затем — начальником Морского
управления. Во время гражданской войны 1918-1920 гг.
Бубнов был включен адмиралом Колчаком в состав русской
делегации, возглавлявшейся С. Д. Сазоновым, на
Версальскую мирную конференцию.
После окончания Гражданской войны А. Д. Бубнов
эмигрировал в Югославию, где в течение 20 лет -387- был
ординарным профессором Югославской Морской Академии и
состоял действительным членом Русского научного
института в Белграде. В 1941 г. вышел в отставку по
должности ординарного профессора бывшей Королевской
Югославской Морской Академии.
Из научных трудов Бубнова упомянем его книгу «Высшая
тактика» — издание Академии, 1911 г., в основе которой
лежит курс, прочитанный автором в Николаевской Морской
Академии. В Югославии на хорватском языке вышла его
«История военно-морского искусства» в трех томах
(1930-1933 г.). «Русская морская проблема» была
опубликована в Праге в 1929 г. На французском языке
Бубнов выпустил в свет книгу «Le Probleme du Bosphor»
'(Проблема Босфора»), Париж, 1935 г. -388-
Главная