УправлениеСоединенияГвардияПехотаКавалерияАртиллерияИнженерыВУЗыПрочие части


 

 

Главная

Библиотека

Музыка

Биографии

ОКПС

МВД и ОКЖ

Разведка

Карты

Документы

Карта сайта

Контакты

Ссылки


Яндекс цитирования


Рейтинг@Mail.ru


лучший хостинг от HostExpress – лучший хостинг за 1$, хостинг сайта


Яндекс.Метрика




Глава XX. Большевизм

 

Семь лет тому назад произошел большевистский переворот в России и с этого момента там непрерывно продолжает свое действие величайшее преступление в мире. И теперь, когда казалось бы, уже давно была пора покончить с ним, все народы в лице своих правительств, прельстясь возможностью поживиться кровавой добычей, наперебой хотят записать себя в число его соучастников.
Все эти массовые спекулянты забывают, или не желают понять, что признавая советскую власть, они, тем самым, признают и ее преступления и таким образом начинают спекулировать своей совестью и жизнью невинных людей.
Ведь, если бы хоть частичка тех преступлений, которые были совершены и совершаются большевистской кучкою захватчиков, имела бы место в частной жизни какого-нибудь европейского города, то от подобного злодеяния все бы пришли в ужас и преступники сидели бы уже давно за крепкой решеткой тюрьмы. А вслед затем быстро последовал бы суровый приговор, который взял бы их из обращения в людском обществе.
Однако, когда все эти гнусные преступления, прикрываясь фиговым листом в виде пародии на государственную власть, совершаются в целом государстве, то тогда их предпочитают не видеть и не слышать. В таких случаях нравственные основы людей, твердящих о гуманности, запираются в узкие рамки международных отношений, при которых оказывается все возможно и нет сдерживающих границ и вот потому, совершенно открыто уничтожаются лучшие русские люди и лишь только за то, что они не хотят признать преступления за правило и преступников за правителей.
Телеграммы разносили и разносят еще и теперь весть об ужасах преступного террора большевиков, но это нисколько не мешает правительствам других стран заключать с ними договоры, приглашать на конференции и вообще терпеть их в своем обществе. Руки преступников, обагренные кровью ими замученных жертв, приветливо пожимаются королями и их министрами, а сами они спокойно разъезжают из одной страны в другую и о их прибытии услужливо сообщают газеты. Мало того, когда год тому назад умер глава этих государственных разбойников, то заграницей о нем писали некрологи с различными комментариями такого характера, которые придавали ему человеческий облик.
Утверждают, что человечество стремится к прогрессу, культуре и совершенствованию своей жизни. Может быть это и справедливо, но справедливо также и то, что оно в нравственном отношении неудержимо падает вниз. Если в прошлом могли существовать Нероны, Калигулы, татарские нашествия, -265- Робеспьеры, рабство негров и. т. п., то все эти эпохи кровавого ужаса, заклеймены историей всего мира и нашли свое осуждение не только впоследствии, но также и среди большинства своих современников.
Укажем на одно из сравнительно недавних событий — рабство негров в Америке. Сколько было шуму об этом насилии над человеческой личностью и какие протесты раздавались тогда из той же самой гуманной Европы (главным образом протестовали — сейчас хранящие молчание — социалисты), которая теперь позорно молчит об издевательском рабстве стомиллионного русского народа. А вед это рабство продолжается уже семь лет и происходить в непосредственной близости от культурных центров всего мира.
Современные народы, так много говорившие о гуманизме и нравственности культурного человека, в русском вопросе показали свое истинное лицо, которое без маски предстало перед миром с отвратительной гримасой низменных желаний и побуждений.
И в самом деле можно ли верить в красивые слова о гуманности, о братстве, о равенстве, когда сейчас торжествуют преступники и в их торжестве принимают участие, в лице своих правительств, большинство европейских народов.
Раздумывать над тем, кто из тиранических властителей России является фанатиком своей безумной идеи, кто — больным с мозгом, пораженным прогрессивным параличом, кто — наконец просто преступником с холодным расчетом, я не буду, ибо считаю это совершенно излишним. Факт многочисленных, совершенных ими преступлений от этого не исчезнет. Двадцать миллионов человеческих жизней этим не вернешь! Все эти жертвы современных чудовищ двадцатого века навсегда останутся в воспоминании нас русских и их тени не раз предстанут перед нашими глазами.
Говорят, что напрасно толкаться в закрытая двери, но неужели сердца иностранных народов навсегда останутся закрытыми для нас русских и мы никогда не добьемся справедливой помощи ни от одного государства. Мне хочется верить, что это не так и что современное человечество, лице своих правительств, просто не вдумывается в тот ужас, который творится еще и сейчас в России. Я уверен, что если бы призраки замученных русских людей получили бы возможность дать свои показания и в простых словах рассказать все те мучения, которые они пережили в последние минуты их жизни, то тогда современное человечество с трепетом остановилось и спросило бы себя, куда оно идет, с кем договаривается и чему соучаствует. Однако безмолвны несчастные тени......И только живые свидетели, чудом избегнувшие той же участи, могут рассказать в общих чертах все те ужасы, в которых изощряются современные палачи на несчастных телах и душах лучших русских людей.
Такого рода показаний десятки тысяч и всех их даже не перечислишь, а потому я привожу только немногие из них, но такие, которые засвидетельствованы комиссиями и правдивость которых вне всякого сомнения.
Вот одно из них, рисующее картины крымской жизни в период властвования там большевиков.-266-

«За спиной матросской черни стояли ее вдохновители — элемент пришлый, часто уголовный и в огромном большинстве своем инородный. Составь агентов власти — говорить описание — «пестрить именами инородцев—латышей, эстонцев, евреев». Большевистская власть за четыре месяца своего существования не умела насадить советский строй. Она только упразднила буржуазные учреждения, «социализировала», преимущественно в свою пользу, буржуазное имущество и уничтожала буржуазию. Страницы крымской жизни того времени полны ужаса и крови. Я избегаю вообще распространяться о «злодействах большевиков» — понятие, ставшем в наше время банальным и не возбуждающим уже старого чувства возмущения в опустошенных душах и зачерствелых сердцах. Но приводимое ниже описание судьбы Евпаторийской буржуазии и преимущественно офицерства весьма характерно для «методов социальной борьбы» и психологии матросской черни, заполнившей своим садизмом самые страшные страницы русской революции.»
«После краткого опроса в заседании комитета, арестованных перевозили в трюм транспорта «Трувор». За три дня их было доставлено свыше 800 человек. Пищи арестованные не получали, издевательства словесные чередовались с оскорблением действием, которое переходило в жестокие, до потери жертвами сознания, побои. На смертную казнь ушло более 300 лиц, виновных лишь в том, что одни носили офицерские погоны, другие — неизорванное платье. Обреченных перевозили в трюм гидро-крейсера «Румыния».....
Смертника вызывали к люку. Вызванный выходил наверх и должен быль идти через всю палубу на лобное место мимо матросов, которые наперерыв стаскивали с несчастного одежду, сопровождая раздевание остротами, ругательствами и побоями. На лобном месте матросы, подбодряемые Антониною Немич2, опрокидывали приведенного на пол, связывали ноги, скручивали руки и медленно отрезывали уши, нос, губы, половой орган, отрубали руки......И только тогда истекавшего кровью, испускавшего от нечеловеческих страданий далеко разносившиеся, душу надрывающие крики — русского офицера отдавали красные палачи волнам Черного Моря......»
Вот другое, взятое из отчета «Особой» комиссии н характеризующее эпизоды из истории казачьих восстаний.
«История казачьих восстаний трагична и однообразна. Возникавшие стихийно, разрозненно, без серьезной подготовки, почти безоружными массами, они сопровождались первоначально некоторым успехом; но через 2-3 дня, после сосредоточения красных войск, казаки платились кроваво, погибая и в бою и от рук палачей, в своих станицах. Так, 27-го апреля вспыхнуло восстание в семи станицах Ейского отдела и было задушено в 2 дня.... В начале мая были массовые восстания в Екатеринодарском, Кавказском и других отделах...... В июле восстало несколько станиц Лабинского отдела, пострадавших особенно жестоко: кроме павших в бою с большевиками было казнено 770 казаков. Отчет «Особой комиссии» полон описаниями потрясающих сцен безчеловечной расправы. Вот, например, станица Чамлыкская: «12-го июля партию казаков отвели к кладбищенской ограде......перекололи всех штыками, штыками же, как вилами, перебрасывали тела в могилу через ограду. Были между брошенными и живые казаки, зарыли их в землю заживо. Зарывали казненных казаки же, которых выгоняли на работу оружием. Когда зарывали изрубленного шашками казаки Седенко, он застонал и стал просить напиться. Большевики предложили ему попить крови из свежих ран зарубленных с ним станичников......Всего казнено в Чамлыкской 185 казаков
—.....Трупы их по несколько дней оставались незарытыми; свиньи и собаки растаскивали по полям казачье тело......»
Вот, наконец, третье, описывающее известное убийство 106 заложников -267-


1 Из трудов «Особой комиссии по расследованию злодеяний большевиков.»
2 Немичи — семья палачей.


на Кавказе, среди которых были генералы Рузский, Радко-Дмитриев, два брата кн. Урусовых и др.
«Не найдя поддержки в армии, Сорокин1 бежал из Пятигорска в направлении Ставрополя; 17-го октября был пойман одним из таманских полков возле города, привезен в ставропольскую тюрьму и там убить во время допроса командиром 3-го Таманского полка Висленко.
Выступление Сорокина отозвалось трагически на судьбе Минераловодской интеллигенции. После захвата Кисловодска Шкуро и восстания терских казаков, тюрьмы Минеральной группы были заполнены заложниками, которые согласно приказу чрезвычайки подлежали расстрелу «при попытке контр революционного восстания или покушения на жизнь вождей пролетариата.» Когда умер командовавший северо-западным фронтом, товарищ Ильин от ран, полученных в бою с добровольцами, чрезвычайная комиссия казнила в его память б заложников. После расстрела Сорокнным членов Ц. И. К. обещание было исполнено в более широком масштабе: «чрезвычайка» постановила «в ответ на дьявольское “ убийство лучших товарищей» расстрелять заложников по двум спискам 106 человек. В их числе были генералы Рузский и Радко-Димтриев, зверски зарубленные 18-го октября. Обоим им большевистские главари неоднократно предлагали стать во главе Кавказской красной армии и оба они отказались от предложения, заплатив за это жизнью.
«В одном белье — говорится в описании Особой комиссии — со связанными руками, повели заложников на городское кладбище, где была приготовлена большая яма......«Палачи приказывали своим жертвам становиться на колени и вытягивать шеи. Вслед за этим наносили удары шашками... Каждого заложника ударяли раз по пяти, а то и больше... Некоторые стонали, но большинство умирало молча... Всю эту партию красноармейцы свалили в яму... На утро могильщики засыпали могилы... Вокруг стояли лужи крови... Из свежей, едва присыпанной могилы слышались тихие стоны заживо погребенных людей. Эти стоны донеслись до слуха Обрезова (смотрителя кладбища) и могильщиков. Они подошли и увидели, как, из могильной ямы выглядывал, облокотившись на руки, один недобитый заложник (священник I. Рябухин)и умолял вытащить его из под груды наваленных на него мертвых тел... По-видимому, у Обрезова и могильщиков страх перед красноармейцами был настолько велик, что в душах их не осталось более места для других чувств — и они просто забросали могилу землей... Стоны затихли.»
Сохранился рассказ о последнем разговоре генерала Рузского со своим палачем2: «Признаете ли Вы теперь великую российскую революцию?»
«Я вижу лишь один великий разбой.»
В заключение я предоставляю вниманию читателей «Отчет Красного Креста». В нем простым языком, без всяких прикрас изложены факты, от которых невольно шевелятся волосы, холодеет сердце, а горло сжимают нервные спазмы.
Если в первых трех примерах действовали большевики, местные, то в «Отчете Красного Креста» рисуется режим в государственных, так называемых, концентрационных лагерях. По этому описанию можно представить себе, чем являются в настоящее время тюрьмы в России. Стены их видят такие ужасы, которые далеко превосходят и ушедшия в прошлое инквизиторския времена и сравнительно недавния китайския «сады мучения».-268-


1 Сорокин был главнокомандующим Кавказской большевистской армии. Солдат по своему прошлому, он, будучи убежденным большевиком, в то же время ненавидел евреев, хотел взять всю власть в свои руки и потому расстрелял 6 членов (евреев) Ц. И. К. Кавказского фронта.
2 Председатель «чрезвычайки»Артабеков.



ДОКЛАД ЦЕНТРАЛЬНОГО КОМИТЕТА РОССИЙСКОГО КРАСНОГО КРЕСТА О ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ЧРЕЗВЫЧАЙНОЙ КОМИССИИ В КИЕВ.

Центральный Комитет Российского Красного Креста помощи жертвам гражданской войны.

14 февраля 1920 года.

В Международный Комитет Красного Креста в Женеве.
 

Центральный Комитет Российского Общества Красного Креста при сем представляет очерк, составленный на основании доклада сестер милосердия Красного Креста, в течение семи месяцев оказывавших помощь заключенным в тюрьмах города Киева в время власти большевиков.
Воздерживаясь в силу понятных причин от опубликования имен сестер милосердия, Комитет свидетельствует, что сестры эти хорошо известны Красному Кресту, как честные и самоотверженный работницы, показания коих заслуживают безусловного доверия.
Красный Крест всегда считал своим долгом поднимать голос протеста, когда на глазах цивилизованного мира нарушались основные требования международного права и справедливости.
Картины насилий, ужаса и крови, нарисованные ниже, не имеют себе подобных в истории культурного человечества. Замалчивать их было бы преступлением. Это и побуждает нас предоставить прилагаемый при сем страницы в распоряжение Международного Комитета в Женеве, являющимся Центром мировой деятельности Красного Креста и хранителем и защитником его высоких идеалов.

И. д. пред. Комитета (подпись) Д-р Юрию Ладыженский

СООБЩЕНИЕ СЕСТЕР МИЛОСЕРД1Я О ЧРЕЗВЫЧАЙНОЙ КОМИССИИ В КИЕВ.

1. Судьи и Палачи.
Киев, бывший до революции одним из самых богатых и благоустроенных южнорусских городов, за последние два года несколько раз переходил из рук в руки н был ареной кровавой гражданской войны. Иногда она выражалась в ожесточенных уличных боях, иногда в свирепых погромах, когда красные беспощадно истребляли своих врагов, безоружных, не ожидавших нападения. Так в феврале 1918 г. в течение нескольких дней большевики вырезали в Киеве более 2000 русских офицеров, а с февраля 1919 г. открыла свои действия, так называемая, «Чрезвычайная Комиссия по борьбе с контр-революцией», которая занялась систематическим истреблением противников.
Этот своеобразный институт, отчасти повторяющий средневековую -269- инквизицию составляет политическую опору советской власти. Полное отсутствие каких бы то ни было правовых понятий, какой бы то ни было тени законности, безнаказанность палачей, беззащитность жертв, жестокость, порождающая садизм, — вот главные особенности Чрезвычайной Комиссии, которую принято сокращено называть чрезвычайка или Ч. К.
Перед тем, как большевики в феврале 1919 г, заняли Киев, в городе два месяца царствовал Петлюра. Вождь украинских самостийников тоже допускал грабеж, насилие и убийства. При нем тоже были расстрелы, но они производились исподтишка, украдкой. Встретят на улице русского офицера, или вообще человека, по возрасту и обличью похожего на офицера, выведут на свалку, пристрелят и тут же бросят. Иногда запорют шомполами на смерть, иногда на полусмерть. Во время междуцарствия, когда Петлюра ушел из Киева, а большевики еще не вошли, было найдено в разных частях города около 400 полуразложившихся трупов, преимущественно офицерских. Применял Петлюра и систему заложничества, возил с собой бывших министров, Митрополита Антония, несколько дам из аристократии. Над заложниками издевались, не раз грозили им смертью. Когда петлюровцы разбежались, заложники были освобождены. Петлюровцы совершали преступления случайно и бессистемно, давая возможность каждому делать, что ему вздумается. При советском правительстве уголовных преступлений стало гораздо меньше. Право убивать себе подобных было предоставлено исключительно советским чиновникам.
Большевики вошли в Киев в феврале 1919 г. и на следующий же день начала свои действия Чрезвычайка, вернее даже не одна, а несколько. Штабы полков, районные комитеты, милиция, каждое отдельное советское учреждение представляли из себя как бы филиал Чрезвычайной Комиссии. Каждое их них арестовывало и убивало. По всему городу хватали людей. Когда человек исчезал, найти его было очень трудно, тем более, что никаких списков арестованных не было, а справки советские учреждения давали очень неохотно. Центром сыска и казней была Всеукраинская Чрезвычайная Комиссия. У нее были разветвления и отделы: так называемая Губчека, т. е. губернская Чрезвычайка, Лукьяновская тюрьма, Концентрационный лагерь, помещавшийся в старой пересыльной тюрьме. Определить взаимоотношения и даже количество этих учреждений не легко. Помещались они в разных частях города, но, главным образом, в Липках, в нарядных особняках, которых много в Киеве.
Всеукраинская Чрезвычайная Комиссия (В. У. Ч. К.) заняла на углу Елизаветинской и Екатерининской большой особняк Попова. В нем был подвал, в котором происходили убийства. Вообще расправы совершались вблизи, если можно так выразиться, присутственных мест и мест заключения. Крики и стоны убиваемых были слышны не только в местах заключения, но и в зале, где заседали следователи, разносились по всему дому Попова. Вокруг В. У. Ч. К. целый квартал был занять разными отделами советской инквизиции. Через дорогу, в Липском переулке, жили наиболее важные комиссары. -270-

В этом доме происходили оргии, сплетавшиеся с убийством и кровью. По другую сторону улицы помещалась комендатура, во дворе которой один дом был отведен под заключенных. Туда приводили и заключенных с Елизаветинской улицы, где, в т. н. Особом Отделе, сидели, главным образом арестованные за политические преступления. Эти дома, окруженные садами, да и весь квартал кругом них, превратились под властью большевиков в царство ужаса и смерти. Немного дальше на Институтской улице, в доме Генерал-Губернатора была устроена Губернская Чрезвычайная комиссия (сокращенно ее называли Губчека). Во главе ее стоял Угаров. С его именем киевляне связывают самые страшные страницы большевистских застенок.
Деятельность Чрезвычайной Комиссии нельзя ввести ни в какие логические схемы. Аресты производились совершенно произвольно, чаще всего по доносам личных врагов. Недовольные служащие, прислуга, желающая за что-нибудь отомстить своим хозяевам, корыстные виды на имущество арестованных, все могло послужить поводом ареста, а затем и расстрела. Но в основу, в идеологию Ч. К., была положена теория классовой борьбы, вернее классового истребления. Об этом неоднократно заявляла большевистская печать1, это проводилось в специальных журналах Ч. К., как например в газете «Красный Меч».
За популярность почти всегда платились тюрьмой. Кроме того бывали случаи массовых арестов людей по профессиям и не только офицеров, но банковских служащих, техников, врачей, юристов и т. д. Попадали иногда в тюрьму и советские служащие.
Сестры милосердия, наблюдавшие жизнь Чрезвычаек в течении семи месяцев, ни разу не видели советского служащего, арестованного за насилие над человеческой личностью или за убийство. За неумеренный грабеж, за ссору с товарищами, за бегство с фронта, за излишнее снисхождение к буржуям, вот за что попадали советские служащие в руки чрезвычаек.
Убийство для комиссара всегда законно, — с горечью подчеркнула сестра, — убивать своих врагов они могут беспрепятственно.
Для ведения дел при Ч.К. был институт следователей. Во Всеукраинской Ч. К. он был разбить на пять инспекций. В каждой было около двадцати следователей. Над инспекцией стояла коллегия из шести человек. Среди членов ее были мужчины и женщины. Образованных людей почти не было. Попадались матросы, рабочие, недоучившиеся студенты.
Следователи собственноручно не казнили. Только подписывали приговоры. Они, также как и коменданты, были подчинены комиссарам из Чрезвычайки.
Обязанности тюремщиков, а также исполнение приговора, возлагались на комендантов. Большевики дали это специальное военное название институту


1 Председатель Киевской Ч. К. Лацис писал: «Не ищите в деле обвинительных улик о том, восстал ли он против Совета оружием или словом. Первым долгом вы должны его спросить, к какому классу принадлежит, какого он происхождения, каково его образование п какова его профессия. Эти вопросы должны решить судьбу обвиняемого.» «Красный террор», 1 ноября 1918 г.



палачей. Служебный обязанности комендантов и их помощников состояли в надзоре за заключенными и в организации расстрелов. Обыкновенно они убивали заключенных собственноручно.
 

II. Сестры милосердия.
 

Сестры, по роду своих обязанностей, больше всего вынуждены были встречаться именно с комендантами и имели возможность наблюдать их в обычной служебной обстановке. Краснокрестный Комитет Помощи Жертвам Гражданской Войны, с первых дней большевизма, получил разрешение кормить и лечить заключенных. Советская власть согласилась на это, так как Красный Крест снимал с нее заботу о питании пленных. В то же время большевисткое начальство, невежественное и мнительное, относилось к санитарии с суеверным, если не уважением, то страхом. Они боялись болезней, боялись заразы и никогда не противоречили требованиям сестер о дезинфекции. Санитарные условия в местах заключения были ужасны: скученность, грязь отсутствие света и воздуха, самых примитивных удобств. Согласие удовлетворить санитарные требования сестер было часто похоже на кровавую буффонаду, особенно когда дело касалось людей уже обреченных на смерть. Но это смутное и сбивчивое уважение дикарей к медицине приоткрыло перед сестрами двери большевистских казематов и дало возможность этим самоотверженным девушкам внести хоть маленькое облегчение и утешение в жизнь несчастных жертв коммунизма.
Лучше всего, в смысле физическом, было положение тех, кто попал в старую тюрьму, где сохранился дореволюционный тюремный режим, определенный и сравнительно сносный. Остальные места заключения отданы были под надзор тюремщиков недисциплинированных, случайных, которые обращались с заключенными, как с рабами.
Внешним образом деятельность сестер механически повторялась изо дня в день, налаженная и как будто однообразная. Но каждый день по новому вскрывались перед ними человеческие страдания, сменялись мучители и мученики, обнаруживалось неисчислимое разнообразие, как людского горя, так и людского искусства истязать себе подобных.
В девять часов утра сестры (их было пять) сходились в центре города на пункт Красного Креста, на Театральную улицу № 4. Там заготовлялась пища для арестованных, помещавшихся в разных концах города. Коменданты присылали приказ приготовить обед на столько-то человек, а Красный Крест готовил пищу, отвозил и раздавал ее. Это был единственный показатель количества заключенных, да и то не очень точный, так как не редко комендатура давала ложные цифры, — то преувеличенные, то преуменьшенные. Списки заключенных держались в тайне. В Чрезвычайке, по-видимому, настоящих списков не было. Родные и друзья метались по городу, отыскивая арестованных. Иногда подолгу оставались в полной и мучительной неизвестности. Они приходили на пункт Красного Креста в надежде, что там им дадут какие-нибудь сведения. Но Чрезвычайка сурово следила за тем, чтобы сестры не знали заключенных по именам.-272-

При ежедневном посещении сестрами тюрем им было бы очень легко составить списки, но это категорически запрещалось. Попав в эти круги адовы, люди превращались в анонимов, теряющих даже право на свое имя. Так например по приказанию коменданта Угарова в Концентрационном лагере каждый заключенный должен был значится не по имени, а только под номером. Конечно, это была отвлеченная теория. Жизнь просачивалась даже сквозь тюремные решетки, и теми или иными путями, преодолевая жестокость тюремщиков, близкие разыскивали своих, попавших в красный плен. Но сестры, оберегая свое право посещать тюрьмы и приносить хоть какое-нибудь облегчение жертвам коммунистического террора, вынуждены были держать себя очень строго и осторожно с родными. Чрезвычайка разрешала только кормить и лечить их и очень подозрительно следила за тем, чтобы через сестер не установилась связь между заключенными и внешним миром. Свидания с родными были запрещены, только иногда в виде каприза, в некоторых местах, например в Лукьяновской тюрьме, разрешались короткие и редкие свидания. При царском режиме запрещение свиданий с родными было особой карой за нарушение тюремной дисциплины. Даже в Петропавловской крепости, куда сажали самых, по мнению Царского Правительства, опасных политических преступников, к ним еженедельно, а иногда и два раза в неделю допускали родных. Как известно, заключенные дорожат каждой, хотя бы самой короткой встречей с близкими, которая придает им бодрость среди подавляющей угрюмости тюрьмы. Для коммунистов, стремившихся к тому, чтобы сломить дух своих политических врагов, лишение свиданий было одним из средств пытки.
Приход сестер был единственным светлым лучем и единственной живой связью арестованных с миром. Сестры понимали, какая огромная на них лежит ответственность и старались создать такое положение, при котором сотрудники Чрезвычайки не имели бы никакого повода придраться к ним. Это было не легко, особенно при личном составе Чрезвычайки. Приходилось не только следить за собой, строго выдерживать тон абсолютного безпристрастия, но и категорически отметать от себя просьбы родных чем-нибудь нарушавшие порядок, установленный комендатурой.
Родным разрешалось приносить заключенным еду, но только самую необходимую; булки, масло, яйца, молоко. Баловство не допускалось. Иногда тюремщикам приходила фантазия все приношения превращать в общую коммунистическую кучу, из которой каждому доставалось, что придется.
День сестры проводили в аптеке Чрезвычайки, приготовляя и раздавая лекарства, обыкновенно им в этом помогали заключенные, которые всегда рады были заняться чем-нибудь, что отвлекало их от томительного тюремного безделия. Также охотно помогали они сестрам раздавать пищу, которую в походных котлах подвозили к местам заключения. Наконец, вечером сестры обходили камеры, всегда в сопровождении караула. Это были самые тяжелые и мучительные часы в жизни Чрезвычайки, т. к. по вечерам приезжали автомобили за осужденными на смерть. Никто не знал, когда его ждет расстрел. Гул подъезжавшего автомобиля для каждого и -273- каждой из них звенел, как призывный голос смерти. Так шло из вечера в вечер. Сестры старались именно в эти часы быть с заключенными.
— «Не знаю, почему, но заключенные любили, чтобы я была в камере, когда их выводят к расстрелу», — сказала мне одна из сестер и улыбнулась тихой, как будто виноватой, улыбкой.
Как священники напутствовали они людей, посылаемых на казнь, как-бы давали им последнее благословение. Настоящих священников комиссары не допускали в тюрьмы, кроме тех, которых они держали там как арестантов. Несколько раз Красный Крест просил, чтобы приговоренным разрешали исповедоваться и причаститься. Каждый раз коммунисты отказывали в этой просьбе. Между тем, среди заключенных было- не мало людей верующих, которым последнее напутствие священника могло облегчить ужасы казни.
Бывали периоды, когда палачи истребляли всех, попавших в тот или другой каземат. Единственными уцелевшими свидетельницами того, что еще накануне были здесь живые люди, полные то отчаяния, то надежды, оставались сестры. Они шли через эту долину скорби и плача, точно монахини, ухаживающая за зачумленными. Они знали, что спасти несчастных от красной смерти не в их власти, и все-таки оставались на своем посту, чтобы хоть маленькой заботой, улыбкой, ласковым словом, осветить и согреть жизнь этих мучеников гражданской войны.
— «Я никогда не думала, что это такая пытка быть среди осужденных на смерть,» — говорила мне сестра, — «Вокруг меня двигались живые люди, они кое как налаживали свое повседневное существование. Привыкали к нам, мы привыкали к ним. И вот застучит автомобиль. Каждый ждет не за ним ли? Еще ужасно было, если приводили кого-нибудь очень одухотворенного, очень светлого, Тогда мы знали, что это обреченный на смерть. Все культурное. выделяющееся, высокое, большевиков задевает. В них ненасытная потребность истребить все лучшее.»
Моральное превосходство сестер вызывало в палачах и тюремщиках смутное чувство подозрительности, тревоги, раздражения. Мельком упоминая о трудностях своей работы, сестры говорили, что им приходилось приспосабливаться к низкому уровню большевистских властей. Надо было себя упрощать, стараться затушевать интеллектуальную пропасть. Это было унизительно, но совершенно необходимо. А коменданты хвастались друг перед другом и перед руководителями Чрезвычайки своими сестрами. Сами распущенные и ленивые, они удивлялись неутомимости сестер. Все добивались, какой у них продолжительности рабочий день? Один из самых свирепых комендантов, Сорокин, звал свою сестру, не то шутя, не то с похвалой «Милостивый Филарет».
Сестры сумели завоевать уважение этих людей, незнающих ни удержу, ни стыда. Развратные, — они при сестрах еще сдерживались. Жестокие — они порой оказывали по просьбе сестер ту или иную милость. Уверенные в своей безнаказанности по отношению к сестрам, они все-таки не переходили известной границы. -274-
Быть может даже, сестры, с их монашеской мягкой сдержанностью, пробуждали в этих озверевших людях какие то смутные проблески совести. Комендант Авдохин взял раз сестру за руку.
«Ох, сестра, нехорошо мне, голова горит».
«Что с Вами, разве что-нибудь особенное случилось?»
Сестра знала, что в те дни Авдохин замучил много народу. Но ведь это были не первые его жертвы. Маленькие черные глаза коменданта впились в лицо сестры.
«Ох, сестра, не любите Вы меня».
—Как я могу Вас любить, что между нами общего ? Вы, комендант, делаете свое дело. Я — сестра, у меня свое дело.» —
Тогда он жаловался другой сестре:
«Спать не могу. Всю ночь мертвецы лезут...»
Такие речи редко срывались с уст деятелей Чрезвычайки. Они творили свою кровавую работу, самоуверенно и дерзко, не боясь человеческого, а тем более Божеского правосудия. Если бы им почудилось, что в сестрах таится хоть что-нибудь опасное для них, расправа была бы коротка. И сестры были осторожны.
А все-таки одна сестра, Мартынова, была разстреляна. Ее заподозрили в сношениях с Доброармией. Арестовали, потом выпустили. Опять взяли и разстреляли.
Опасность постоянно угрожала сестрам.
Как то раз сестра ночевала в Концентрационном Лагере и слышала, как комендант, проходя под окнами, сказал:
«Сестру такую-то придется арестовать». —
Ей стало страшно. Лучше чем кто-нибудь знали сестры, что такое власть Чрезвычайки.
Когда рано утром к ней постучали, она была уверена, что пришел конец.
« —Сестра, идите на кухню, на счет обеда», — раздался голос.
Она вскочила. Значить, опасность миновала.
Они все время шли, как по лезвию ножа. Под конец, когда началась эвакуация, коменданты откровенно говорили им:
—«Мы увезем Вас с собой. Вас нельзя оставить. Вы слишком много знаете. Часть нас останется в Киеве, будем вести конспиративную работу против Деникина. Вы почти всех нас знаете в лицо. Вас надо или увести или отправить в штаб генерала Духонина1.
Сестры были так поглощены своей заботой о заключенных, что сознание собственной физической опасности отходило на второй план.
Несравненно труднее было преодолевать моральное отвращение к большевистским чиновникам, с которыми приходилось все время иметь дело.
Тяжело было пересиливать в себе непрестанную муку сострадания.
«Я не знала раньше, что можно, не говоря, понимать. Мы видели, чувствовали все их мысли,» — писала одна из сестр в письме к родным. — -275-


1 На большевистском жаргоне это значить — убить.



«Перед нами открылось безконечное количество душ человеческих. Столько глаз смотрело мне в душу, стольким я заглянула далеко, далеко в то, что таится в глубине человеческого существа, в его святое святых. Столько их прошло передо мной, что до сих пор трудно опомниться, а тем более — забыть. Тот, кто хоть раз смотрел в глаза уходящих из жизни, хоть раз читал в них эту безконечную тоску по тому, что зовется жизнью, тот вряд ли забудет их. Таинство смерти ворвалось в таинство жизни, сокрушая, уничтожая и насмехаясь. Эти замученные, исстрадавшиеся люди проходят передо мной, как тени. Вокруг нас была бездна горя, море крови, толпы измученных людей и тут же рядом пьяный разгул, оргии и пиры сотрудников роковой Чека.»
«Жить в этом кошмаре, видеть все это и то трудно было оставаться здоровым, а для сотрудников Чека это невозможно. Когда передо мной встают образы Авдохина, Терехова, Асмолова, Никифорова, — коменданта В. У. Ч. К. Угарова, Абнавера и Гуща из Губчека, то ведь это все совершенно ненормальные люди, садисты, кокаинисты, почти утерявшие облик человеческий.»
 

III. Система запугивания.


Как и во всяком чиновничьем учреждении, а большевики-коммунисты прежде всего, конечно, чиновники, — среди сотрудников Чрезвычайки есть генералы, есть и мелкие сошки, есть простые исполнители и есть руководители. Есть и изобретатели, вносящие в свою работу фантазию и даже страсть.
Огромное большинство следователей, комендантов и других сотрудников Ч.К. состояло из людей малообразованных, часто почти неграмотных.

Интеллигентные люди являлись исключением. Грубость и жестокость были совершенно необходимыми качествами, и в этом отношении никаких исключений не допускалось. Всякая снисходительность, а тем более мягкость к заключенным строго преследовалась и могла подвести сотрудников под самые строгие кары, вплоть до расстрела.
В Особом Отделе был комендант Ренковский. По виду это был чело-век интеллигентный. Как то раз сестра вошла к нему в кабинет. Он сидел, закрыв лицо руками.
«Я больше не могу, слишком тяжело.»
Через день сестра увидала его среди заключенных и сказала ему:
— «Заключенные будут жалеть, что Вы больше не комендант.» —
«Потому-то я здесь и сижу.»
Позже он убежал из под ареста.
Большинство сотрудников носило чужие фамилии. Евреи обыкновенно выбирали русские имена. Добраться до прошлого этих людей, понять, кем они были раньше — не легко. Про них ходили различные легенды. Рассказывали про их уголовное прошлое, про службу в Царской полиции.
Председателем В. У. Ч. К. был Лацис, свирепый, не знавший пощады латыш. Чем он раньше занимался—неизвестно. Он был не простым -276- палачем, а теоретиком и идеологом большевистской инквизиции. За его подписью в «Киевских Советских Известиях» печатались статьи, доказывавшие право коммунистов беспощадно истреблять своих врагов. По внешности Лацис был благообразный, воспитанный человек и производил он свою свирепую работу с латышской систематичностью. Позже ему на помощь приехал другой латыш Петерс.
Сотрудниками Ч. К. чаще всего были очень молодые люди. Они любили франтить. Денег у них было много, так как аресты всегда сопровождались захватом добычи. При Ч. К. были особые склады, которые назывались хранилищами. Туда клались вещи, захваченные при реквизициях и арестах. Далеко не все вещи попадали в склады, так как часть наиболее ценной добычи сразу расходилась по карманам коммунистов. Являясь в дом, где жил намеченный ими контрреволюционер, коммунисты обыкновенно интересовались не столько бумагами, письмами и тому подобными интеллектуальными доказательствами вредного образа мыслей заподозренных ими людей, сколько их деньгами, ложками, кольцами, шубами, сапогами и т. д. Вещи, таким образом отобранные, почти никогда не возвращались владельцам. Это была военная добыча, которую победители от времени до времени делили между собой, хотя в декретах значилось, что все„отобранное от буржуев принадлежит народу.
С особым цинизмом производилась дележка вещей расстрелянных и убитых людей. Перед казнью их заставляли раздеться, чтобы сберечь платье и сапоги. Ночью убьют, а на утро комендант уже щеголяет в обновке, отобранной накануне от казненного. По этим обновкам остальные заключенные догадывались об участи исчезнувших товарищей. Один из помощников коменданта В. У. Ч. К. Иван Иванович Парапуц очень важно щеголял в шинели на форменной красной подкладке, принадлежавшей генералу Meдеру, которого он убил. Бывало и так, что убьют, а потом идут на квартиру убитого и реквизируют там все, что понравится.
Тем, кого вызывали на расстрелы, всегда приказывали:
— «Возьмите вещи с собой.» —
На следующий день шла открытая дележка вещей. Не редко и ссорились. Как то сестра пришла в комнату следователя просить о переводе в другое помещение заключенного, который заболел.
Следователи помещались в частном особняке; один вел допрос в спальне. Другой в соседний гостиной. Обе комнаты хранили еще следы прежней нарядной уютности.
Маленький, черненький следователь Якубенко сидел за столом, как всегда развалившись в кресле. Разваливаться на креслах, стульях, диванах, кроватях считалось у сотрудников Чрезвычайки, высших и низших. необходимым признаком своеобразного щегольства.
Перед развалившимся Якубенко сидел священник, которого он допрашивал. Сестра не успела изложить своей просьбы, как из соседней комнаты раздался голос другого следователя, Каана.
«Товарищ Якубенко, Вы взяли вчера две пары сапог, а Вам полагается только одна. Извольте-ка вернуть». -277-

— «А Вы, товарищ Каан, взяли два пиджака. Верните.» —
Началась перебранка, невольными свидетелями которой были сестра и священник. Быть может, священник думал:
«Пройдет еще несколько дней и убийцы будут метать жребий о рясах моих.»
Следователь Каан был латыш. Высокий человек с холодным птичьим лицом, он славился своей жестокостью на допросах, изощренным умением выпытывать показания. Между арестованными ходили даже слухи, что он сам расстреливал, хотя это и не лежало на обязанностях следователей. Это был один из тех многочисленных сотрудников Чрезвычайки, для которых жестокость и издевательство были наслаждением.
Сестра выждала конец их спора о добыче и потом изложила свою просьбу. У заключенного открылся туберкулез. Надо было перевести его в другое помещение. Каан слушал ее стоя, небрежно барабанил по столу какой то мотив и высокомерно усмехался.
— «Что-ж, сестра, можно и перевести. Но ведь мы все равно его расстреляем.» —
«Это уж Ваше дело. Вы требуете, чтобы мы наблюдали за санитарными условиями. Я обязана Вам это сказать.»
Она отлично понимала, что он издевается над ней, но все-таки упрямо добивалась хоть мимолетного улучшения жизни арестованных.
Следователи расследовали преступление, и постановляли приговор, который коменданты приводили в исполнение.
В руки следователя попадали те, кого юридическая наука зовет подследственными, люди, преступление которых никем и ничем не было ни установлено, ни доказано. Современное правосудие уже давно выработало к подследственным особое правовое отношение, гарантирующее им возможность защищаться от несправедливых обвинений и доказывать свою невинность.
Обычно тюремный режим, применяемый к подследственным, мягче, чем режим, применяемый к преступникам.
Коммунистическое правосудие, если только можно употреблять это слово говоря об их судах и Чрезвычайке, разрушив старый русский суд, водворило вместо него свирепую расправу дикарей над побежденным врагом. Камеру следователя они превратили в застенок, откуда замученный обвиняемый попадал прямо в руки палача, часто не зная даже толком, за что его убивали.
Ведь понятие контр-революции широкое. Под него подходят прежде всего заговорщики против советской власти, солдаты (combattants), взятые как бы с оружием в руках. Таких меньше всего попадало в Чрезвычайки. Огромное большинство арестованных было виновно просто в том, что они образованные люди или принадлежать к буржуазии. Офицер, помещик, священник, инженер, юрист, учитель всегда держались коммунистами под подозрением. Их арестовывали, тащили в каземат, а там исход определялся не образом мыслей арестованного, не его активностью, -278- а прихотью сотрудников Ч. К....... Захотят — убьют, захотят — выпустят. Арестовывали иногда целые семьи, матерей с грудными детьми. Правда, казнили только матерей, а осиротелого ребенка возвращали родным и гордились этим, как проявлением коммунистической гуманности.
Нередко и казнили целыми семьями. Расстреляли Стасика с дочерью и ее мужа Биман, Пожар (отца и сына), Якубовских (отца и сына), Прянниковых (отца и сына) и т. д......
Бывало, что устраивали повальные облавы, охотясь на людей, как на зайцев; целый квартал оцепляли полицией, у всех прохожих спрашивали бумаги. Тех, у кого были советские документы, т. е. советских служащих, отпускали. Остальных уводили в тюрьмы, иногда по несколько сот человек в один день. Такие облавы бывали в начале и в конце советской власти. Тюрьмы сразу переполнялись. В них начиналась паника, так как это переполнение неизбежно вело к простому способу очистки тюрьмы — к усиленному расстрелу. Привозили новую партию и сдавали их комендатуре, цинично говоря:
«Вот список. Из них мало кто уйдет.»
К сестрам привыкли и подобные разговоры не стесняясь вели при них.
Впрочем заключенных еще меньше стеснялись, вернее еще меньше щадили.
Жестокость, мучительство и издевательство, возведенные в систему, были в руках следователей главным орудием судебного следствия. Они держали заключенных в непрерывном ожидании мучений и смерти.
— «Среди заключенных, которых я видела, » — говорила мне сестра, «не было ни вырванных ногтей ни погон, прибитых к плечам, ни содранной кожи, ни людей ошпаренных кипятком. Но вся их жизнь была одной сплошной пыткой». —
Физические условия были тяжелые. Скученность, грязь, отсутствие воздуха и света. Не было кроватей. Почти не было прогулок. Пища была скудная, суровая, непривычная, особенно для стариков и детей. Но со всем этим можно было бы мириться, если бы не угнетающее кошмарное сознание своей обреченности и полной беззащитности. Необразованные, грубые, озверевшие сотрудники Ч. К. друг перед другом щеголяли своей жестокостью. Они были прежде всего чиновники, для которых было выгодно угодить начальству. Они отлично знали, что советская власть жестокость одобряет, поощряет, вменяет в обязанность, а всякую снисходительность к заключенным беспощадно карает.
Потому коммунистические судьи и тюремщики подвергали люден, попавших под власть Ч. К. систематическому и непрерывному террору. Запугивание было способом вырвать признание. Но помимо этого оно доставляло удовольствие сотрудникам Ч. К., удовлетворяло их низменным, мстительным, злобным инстинктам. Сами принадлежащие к подонкам общества, они тешились тем, что могли до-сыта упиться унижением и страданием людей, которые еще недавно были выше их. Богатство и социальное положение было уже давно отнято большевистской властью от представителей буржуазии. -279-

У них оставалось только неотъемлемое превосходство образования и культуры, которые приводят разбушевавшуюся чернь в ярость. Красным палачам хотелось растоптать, унизить, оплевать, замучить свои жертвы, сломить их гордость и сознание человеческого достоинства.
Как только человек попадал во власть Ч. К., он терял все человеческие права, становился вещью, рабом, скотиной.
С первого же допроса начинался крик. Следователи не разговаривали обыкновенным голосом, а кричали на заключенных, стараясь не только сбить, но сразу ошеломить, запугать их. Вокруг Ч. К. ходили страшные слухи и шепоты. Но никто точно не знал, что там творится. Попадая в Ч. К. нельзя было не верить, когда грозили пытками, расстрелами, грозили круговой порукой близких. Если угроз было недостаточно, то начинались жестокие, сопровождавшиеся издевательствами, побои. Ни возраст ни пол не ограждали от них.
Четырнадцатилетнюю дочь артистки Е. К. Чалеевой жестоко избили на глазах матери, чтобы добиться более откровенных показаний и от дочери и от матери. Обе они были привлечены по делу Солнцева, которого совершенно бездоказательно обвиняли в заговоре против советской власти.
В другой раз следователь избил 60-летннюю Воровскую, в присутствии ее дочери, тоже арестованной. Потерявшая голову старуха, под влиянием побоев, со всем соглашалась, во всем признавалась, хотя на самом деле ни о каких заговорах ничего не знала.
Сотрудники Ч. К. любили заставлять близких, жену, мать, отца, мужа смотреть на страдания дорогих им людей. Им нужно было ослабить, обессилить волю жертвы, а это был один из верных приемов.
Часто они заявляли:
«Вы приговорены к смерти, но если скажете, где такой-то, мы помилуем Вас.»
Потом все-таки расстреливали.
Или говорили:
«Выдайте нам столько-то контр-революционеров и мы освободим Вас.»
Офицеру, Сергею Никольскому, предложили указать чей-то адрес. Когда он отказался, красные вошли в дом к его отцу и матери и сказали:
«Выдайте таких-то, и Ваш сын будет свободен.»
Старики Никольские выдержали этот поистине дьявольский соблазн и никаких сведений не дали.
Сын их был убит.
Сажали арестованных в темный погреб. Окон не было. На полу стояла вода. Так как сесть было не на что, то приходилось ложиться прямо в воду. Сестре разрешалось входить туда, носить еду заключенным^ даже спрашивать, нет-ли больных? Она с трудом получила разрешение спустить в погреб ящик, чтобы заключенные по очереди могли сидеть на нем.
Был еще стенной шкап, заменявший карцер. В этом шкафу можно была только сидеть скорчившись. -280-
— «Я и тем, кто сидел в шкафу, носила еду, ходила к коменданту по поводу санитарного осмотра,» — с горькой иронией подчеркнула сестра.
Раз она нашла в шкафу троих, старика, его дочь и ее мужа-офицера. Они были сильно избиты. Вечером всех троих расстреляли.
Часто производились, так называемые, примерные расстрелы, когда заключенного отводили в подвал, где происходили убийства, раздевали, готовили к казни, на его глазах расстреливали других, затем заставляли ложиться и несколько раз стреляли около его головы, но мимо. Потом раздавался хохот и приказ:
— «Вставай, одевайся.» —
Несчастный вставал, как пьяный, уже переставая различать грань между жизнью и смертью.
Там где властвовали кровавые обычаи Ч. К. этой грани вообще не было.
Каждый каждую минуту ждал смерти. Старые и молодые, сильные и слабые, боровшиеся и пассивные, — все равно были брошены на край пропасти, все сознавали свою обреченность.
В одной из камер, после особо свирепых допросов, заключенные вдруг поняли, что они все осуждены. Начался плач. С кем-то сделалась истерика, другой бился в судорогах, третий громко бредил. Вошла сестра. Старик генерал бросился к ней.
«Сестра, я бывал в сражениях, я отступал. Я знаю, что такое война. Но ничего подобного никогда в жизни я не видал и не испытал.»
В тюрьме быстро крепло глубокое чувство общности, товарищества. Оно поддерживало, придавало силы перенести мучения, но в то же время углубляло их, заставляло каждого переживать страдания других.
Нервы были напряжены, натянуты. Каждый видел, понимал, воспринимал настроение других, переживал столько смертей и ужасов, сколько у него было товарищей. А так как смерть неотступно стучалась в стены камеры, то не было у этих несчастных ни одного мгновения покоя, уверенности в следующем дне.
Страдания так утончили их восприимчивость, что молча, без слов, понимали они друг друга.
— «Даже я, не глядя, не разговаривая с заключенными, могла читать их мысли,» — говорила сестра.— «Мне ничего не угрожало и все-таки эта открытость чужой смертной тоски все время была во мне. Что же испытывали заключенные, из которых каждый считал себя приговоренным.»
Сознание своей обреченности и полной беззащитности было у всех, переступивших порог Ч. К., хотя часть их осталась в живых.
Сестры считают, что всего расстреляно было с февраля по август около 3000 человек. Но вряд-ли даже сам Лацис точно знает, скольких отправил он на тот свет. У Чрезвычайки было много учреждений и каждое имело право убивать. По всему Киеву были разбросаны дома, где в подвалах, в гаражах, в саду, под открытым небом людей беззащитных, безоружных убивали, как скотину.
Полных списков никогда не печатали. Имена нескольких расстрелянных -281- приводили на страницах «Киевских Известий Совета крестьянских и рабочих депутатов». Обыкновенно с краткой характеристикой: — бандит, контрреволюционер, не признавал советскую власть. Сестрам, работавшим в Ч. К. было строго запрещено давать родным какие-нибудь сведения или справки. Да они и сами не всегда знали, убит ли заключенный или переведен куда-нибудь.
Наряду с поразительной жестокостью сотрудники Ч. К. проявляли такую же поразительную лживость. В своей компании перед заключенными и перед сестрами они бравировали, хвастались, подробно разсказывали, как отправляли в штаб Духонина1. Но когда приходили родственники за справками они никогда не говорили правду. Заключенный уже разстрелян, а комендант, иногда тот, который собственноручно убил его, уверяеть родных, что он отправлен в Москву, в концентрационный лагерь, в тюрьму.
—«Идите скорее домой, ведь он уже свободен.» —
А сам отлично знает, что тот о котором говорить, давно уже зарыть в землю.
В пересыльной тюрьме должен был открыться Концентрационный Лагерь.
Он еще не был устроен, еще никого не было в тюрьме, а уже у запертых ворот стоял целый хвост родственников. Их уверили, что их родственники в Концентрационном Лагере, хотя на самом деле они были уже убиты.
Не было никакой меры для определения состава преступлений, никакой нормы. Каждый заключенный мог быть убит, а мог и спастись. Полная неопределенность создавала мучительную сумятицу в душе, когда надежда и отчаяние свиваются в один клубок. Сотрудники Ч. К. поддерживали это лихорадочное, паническое душевное состояние, как в своих жертвах, так и в близких. Это был один из самых утонченных видов издевательства.
 

IV. Типы палачей.
 

Один из старших следователей, еврей Иоффе, как-то сказал сестре:
«Ох, тяжело мне, сестра.»
— «Да, не легко все это видеть,» — сдержанно ответила она.
«Вам не легко, сестра, а каково мне? Вы ведь не касаетесь этих ран, а мне приходится лезть своими руками им в душу, касаться этих ран.»
При этом Иоффе сделал хищный жесть рукой, точно птица, впускающая когти в чье-то сердце, и на лице его промелькнуло выражение жестокого сладострастия, которое в этих адских подземельях не раз вызывало в сестрах содрогание.
Разные люди были среди сотрудников Ч. К., но у всех скоро вырабатывались общие страшные черты.
Комендант Никифоров. Худенький, смазливенький блондинчик, мало интеллигентный. В начале держал себя сдержанно, почти мягко. Первое время сам не расстреливал. Потом вдруг начал франтить. Это было для сестер первым, явным доказательством, что руки и у коменданта уже в крови. Значить дана ему добыча в уплату за палачество.
И другое еще сделали они наблюдение на своем крестном пути:
«Я не ручаюсь, что это правильно. Может быть это нам так чудилось, — сдержанно объясняла сестра. — Но как только тот или другой начинал расстреливать, это сразу накладывало печать, я всегда знала......Появлялась
какая-то тяжесть во взгляде. Они не смотрели больше нам в глаза, а куда-то мимо, в пространство. А когда случайно поймаем его взгляд, в нем сквозить сосредоточенная жестокость.»
Чем больше человек убивал, тем больше пьянел от крови, как от вина. Подымались темные волны садизма. Человеческое заменялось звериным. Только людей способных поддаваться озверению, возводила Ч. К. в высокий и прибыльный сан постоянных сотрудников.
Расстрелы поручались и караульным, когда работы бывало слишком много, но караульных приходилось к этому приучать. Вначале они иногда отказывались. Их принуждали, поили спиртом, соблазняли добычей, разделом имущества казненных. Некоторые все-таки упирались.
Прибежал раз к сестре караульный, почти мальчик, — еврей. Весь содрогаясь от отвращения, он заявил, что не пойдет расстреливать. И не пошел.
Равнодушнее всего исполняли приговор латыши. Больше всего волновались и страдали Кубанцы. Но все-таки отказываться не хватало у них Духу.
Караульные сменялись. Их не специализировали на расстрелах. Только комендатура неизменно, из ночи в ночь, творила свое страшное дело.
Был в В. У. Ч. К. помощник коменданта Терехов. Кто он был — неизвестно, говорили, что уголовный. Вначале этот высокий, стройный, красивый молодой человек был главным палачом. Когда изящный и спокойный, в безукоризненно сшитом офицерском френче, он шел по коридору, заключенные с тоской прислушивались к мелодичному звону его шпор. Они знали, что пришел он не даром, что выхоленная рука его с дорогими кольцами скоро привычным жестом, поднесет револьвер к затылку одного из них.
В Концентрационном Лагере содержался какой то захудалый галичанин, которого большевики обвиняли в том, что он петлюровец. Его почему-то заподозрили в намерении бежать.
И вот среди бела дня въехал во двор тюрьмы автомобиль. Несчастного галичанина вывели на середину двора. ТерехоЕ ему крикнул,
«Стой!»
Галичанин повернулся к сестре, точно хотел ей что-то сказать. Раздался выстрел. Раз, два......Галичанин упал. Тот же выстрел мог ранить не только заключенных, но и каменщиков, работавших во дворе.
Труп остался лежать во дворе. Комендант лагеря Сорокин, после таких историй, особенно любил разговаривать с сестрой. Не то хотел себя подбодрить, не то хвастался. А может бьггь просто любовался впечатлением. Пришел он к ней и на этот раз.

«Это мы для примера »,— сказал он.
— «А Вы уверены, что он хотел бежать?» — спросила сестра.
Сорокин засмеялся.
«Это не важно, это все равно.»
Пришел к сестре и убийца, Терехов, но не для того, чтобы с ней болтать, а для того, чтобы попросить у нее кокаина.
Как и большинство сотрудников Ч.К., Терехов не мог жить без кокаина.
Кокаинистом был и комендант Михайлов. Тоже молодой, стройный, с усиками, холеный и франтоватый. Одетый по моде нарядного красного офицера. На груди у него красовалась красная звезда и другие знаки отличия советской армии. Все отличной ювелирной работы.
Михайлов был комендантом Губернской Ч. К., которая помещалась в Генерал-Губернаторском доме. В лунные, ясные, летние ночи он выгонял арестованных голыми в сад и с револьвером в руках охотился за ними.
Попадались среди комендантов иногда и такие, в которых как будто двоилось чувство. Было в них смутное желание быть более человечными, но страх перед начальством заставлял преодолевать это чувство. К числу таких принадлежал помощник коменданта В. У.Ч. К., Извозщиков, молодой еврей, служивший мальчиком в кинематографе в Чернигове, он всегда находился в состоянии нервного волнения. По природе мягкотелый, быть может даже сантиментальный, этот мальчик, вероятно движимый чувством жадности, взялся за ремесло тюремщика и палача.
Порой трясся от страха, а все-таки убивал. Потом получал золотые часы или новый костюм, или другую какую-нибудь добычу и был доволен.
Этому мальчику из кинематографа поручили судьбу 29 юристов. Почти все были убиты им.
Вместе с евреем Извощиковым служил во В. У. Ч. К. другой помощник коменданта, Асмолов, русский. Это был высокий матрос с бритым лицом, похожий на англичанина, одетый то в щегольскую матроску и рубаху, то в штатское, тоже щегольское. Всегда спокойный, он творил свое дело с холодной уверенностью. Эта уверенность красных палачей, отсутствие в них даже тени нравственного отвращения к преступлению больше всего терроризировала арестованных.
Его родной брать, Асмолов, попал в Особый Отдел, как заключенный. Живой, всегда веселый, ко всем внимательный и ласковый, арестант Асмолов был любимцем тюрьмы, которая ценила в нем прирожденное благородство.
Он всегда был чем-нибудь занять, плел какие-то колечки, раздавал их своим товарищам. Танцевал, пел. В самые тяжелые минуты умел поддержать, подбодрить, даже примирить осужденных со смертью.
Он был большевик. Сестра так и не поняла, в чем его обвиняла советская власть.
Раз сестра его спросила:
— «Неужели Ваш брат не мог похлопотать за Вас?» —......
Молодой человек вздрогнул, выпрямился и с негодованием сказал:

— «С братом у меня нет ничего общего. Он палач.» —
Асмолова расстреляли. В тюрьме говорили, что он умер героем.
А вот другой комендант, Авдохин, под власть которого был отдан центральный орган Киевской инквизиции, так называемая В. Укр. Ч. К. — Авдохин был среднего роста, толстый, приземистый, коренастый, почти атлет, с большой четырехугольной головой. У него было отекшее лицо, нависшие брови, спускающиеся на маленькие, бегающие глаза, насмотревшие на собеседника. Его глаза бегали, точно выискивали. С невольной тревогой следили арестованные за этими глазами. Вот, вот они остановятся и обожгут намеченную жертву.
«Ангел Смерти» называли его заключенные и жутко, холодно, делалось им при его приближении. Все боялись Авдохина. Сестры старались не попадаться ему на пути. Никто не знал; какое нелепое желание может загореться в темной голове этого человека, пьяного от власти и от крови. Удержу на него никакого не было. Авдохин всегда находился в состоянии непрерывного жестокого и сладострастного возбуждения.
Как и другие коменданты, Авдохин любил франтить. Каждый день он появлялся в новом туалете, иногда в матросском, иногда в штатском. Он очень любил широкие английские плащи, мягкие шляпы. Все на нем было с иголочки, новенькое. На коротких"толстых пальцах горели драгоценные камни. Трость была украшена серебряным набалдашником.
Авдохин был и пьяница и кокаинист. Окруженный женщинами, нарядными, в перьях, с браслетами и цепочками, катался он по городу, устраивал вместе с другими в домах в Липском переулке, где жили комиссары, буйные празднества.
Этого развратного, преступного матроса, для которого в мире не было ничего святого, его товарищи коменданты считали даже добрым. На самом деле это был разбойник, пугачевец, в котором стихийное, зверское начало чудовищно переплеталось с социалистическим налетом. Ему было приятно быть щедрым. Увидит, что у санитара нет сапог, велит дать. Товарищи не без гордости говорили: «Мишка — он у нас добрый.»
А Мишка в ту же ночь опять расстреливал арестованных.
Каждый комендант, как и каждое отделение Ч. К., имел свою репутацию. Хуже всего считалось попасть в Губ. Ч. К. Одно время там был председателем Сорин, скрывший под русской фамилией свое еврейское имя. Евреев вообще было много в Губ. Ч. К.
Сорин любил хвастать тем, что он будто-бы участвовал в расстреле Государыни. Человек он был безграничной наглости и цинизма. При нем в Губ. Ч. К. шли непрерывные оргии.
К Сорину ходила просить за арестованного отца молодая девушка П. — Он велел ей придти в страстную субботу вечером. П. пришла с подругой, так как одна не решалась идти к Сорину. Молодых девушек провели в зал, откуда слышались звуки рояля: раздернули перед ними занавес и они увидели Сорина, матросов п плясавших перед ними совершенно обнаженных женщин.

В такой обстановке пришлось молодой девушке вымаливать жизнь своему отцу. Отец ее остался жив.
Расстрелов больше всего было произведено в В. Укр. Ч. К. и в гараже Губ. Ч. К. Отдельно стояли Лукьяновская тюрьма и Концентрационный Лагерь, где были свои порядки, свои властелины, свои события и колебания, которые в значительной степени отражали положение на фронте. Хотя огромное большинство людей, попавших в тайники Киевских чрезвычаек, не имело никакой связи с Деникинской армией, но это подозрение тяготело над всеми ними. Чем ближе подходили добровольцы, тем больше трупов ложилось в ногам коммунистических палачей.


V. Жертвы.


Никаких доказательств виновности им не нужно было. В июне следователи В. Укр. Ч. К. были очень заняты и взволнованы так называемым делом Солнцева, по которому было привлечено около 90 человек.
Солнцев был банковский служащий. Человек лет 30, веселый, забулдыга, любил выпивать и проводить время в кабачках. Возможно, что там, в пьяном виде, он неосторожно высказывал ту ненависть кь советской власти, которая таится в душе у всех, кому выпало несчастие жить под этим гнетом.
Солнцева подслушали, арестовали. Вместе с ним арестовали тех, у кого Солнцев жил, его знакомых, его случайных собутыльников. Так был арестован маленький актер Устинский, артистка Чалеева с четырнадцатилетней дочкой и ряд других лиц. Их всех обвиняли в заговоре против советской власти, хотя кь этому не было никаких улик. Люди, знавшие Солнцева, утверждают, что никакого заговора не было. Но почему-то сотрудники Ч. К. взялись за дело Солнцева с особенным упорством и свирепостью.
Каждую ночь водили их на длительные допросы. Каждую ночь мучили, били, истязали, грозили. Запирали в подвал, где лежали трупы убитых. Устраивали примерные казни, и не один, а несколько раз.
Устинскому, который никогда политикой не занимался, а был всецело поглощен своими театральными заботами, говорили:
— «Назовите нам такое-то число лиць, сочувствующих Добрармии и мы Вас отпустим.» —
Он никого не называл. Его отводили на место казни в подвал, раздевали, клали на пол. Устинский ждал смерти. Выстрел действительно раздавался, но с таким расчетом, что пуля пролетала близко, но мимо. Так близко, что по свидетельству сестры, вся кожа на руках Устинского была обожжена. Такая стрельба повторялась много раз.
В конце концов, Устинского застрелили.
Таким же мучениям подвергали Солнцева.
Он был человек очень нервный. Его заставляли присутствовать при казнях, потом запирали в подвал, последнего живого среди неостывших трупов.
Ночью, во время одного из допросов, Солнцев сошел с ума. Тогда -286- коммунисты-следователи вызвали арестованного доктора психиатра Киричевского и приказали ему осмотреть больного. Он осмотрел.
«Что с ним?» — спросили красные. —
— «Он сошел с ума.» — ответил доктор.
«А почему, можете объяснить причины? — »
Доктор, который сам жил под угрозой пытки и казни, с изумлением посмотрел на следователей-палачей.
«Почему? Вы, вероятно, это лучше знаете, чем я.»
Сумасшедший Солнцев еще некоторое время жил в Ч. К. Он помещался в тесной, душной комнате, где на сплошных нарах лежало 35-40 заключенных. Каждый вечер прислушивались они к шагам, каждый вечер говорили они о смерти и ждали ее приближения.
Все они были полубезумны. Но Солнцев проявил свое безумие буйно и явно. Ему казалось, что его увозят на корабле. Он бросался на стену, вопил, умолял. По настоянию сестры, Солнцева перевели в больницу Лукьяновской тюрьмы. Оттуда его, сумасшедшего, вывели на расстрел.
Большинство его мнимых сообщников тоже было расстреляно. Женщин, обвиняемых по этому делу, избитых и истерзанных, выпустили.
Другое, такое же темное, мучительно запутанное застращиванием и пытками дело, было так называемое дело Крылова-Чернявского. Это был офицер. Его обвиняли в сношении с Деникиным; били, истязали, устраивали примерный расстрел. Был слух, что доведенный до сумасшествия, Крылов будто-бы даже называл имена своих сообщников, быть может мнимых.
В конце мая сестра увидала, как во двор Лукьяновской тюрьмы подъехали два грузовых автомобиля с большим количеством караульных. Из тюрьмы вызвали арестантов по списку.
Среди них была 23-летнаяя жена офицера, Нина Шаповаленко, с мужем. Молодая, хрупкая, стройная она шла гордая и недающаяся. Муж волновался больше, чем она. Она от него не отходила. Сестре сказала:
«Сестра, я знаю, куда я иду. Это все дело одного мерзавца.»
Она показала на Крылова-Чернявского. Его тоже вели вместе с ними. Он был в больничном халате, жалкий, явно психически больной. Комиссары относились к нему с презрением.
Вместе с караульными явилось два матроса. Один из них, франтоватый и важный спросил:
— «Ну, что, сестра, как они себя чувствуют? Как настроение? —»
Ей почудилось в его голосе какое-то сострадание. Только позже узнала она, что это и есть знаменитый палач Авдохин, которому поручено было это очередное убийство.
Между прочим в списке осужденных значился Дружинин Николай. Такого не оказалось.
К несчастию тюремная администрация сказала:
«Николая нет, но есть Сергей Дружинин.»
На следующий день прислали за Сергеем и его расстреляли.
Сестры и вообще посторонние редко бывали свидетелями расстрелов, -287- которые производились в подвалах, в сараях, в закрытых помещениях чаще всего вечером. Но сестры часто слышали, как раздаются выстрелы и были постоянными свидетельницами того, как увозят и уводят людей на казнь.
А бывало, что и уносили.
Был заключен во В. Укр. Ч. К. присяжный поверенный В. А. Жолткевич, человек еще молодой, женатый, имевший трех детей. В Киеве его все знали, как талантливого и хорошего человека. Арестовали его за то, что он вел дела своего родственника Фиалковского, который прятался от Ч.К. По-видимому, на Жолткевича был зол кто-то из комиссариата юстиции.
Через три дня после ареста Жолткевич сказал:
«Я знаю, я приговорен.»
Он просил передать жене его кольцо, его последнюю волю и стал ждать смерти.
На допросах он вел себя с большим достоинством и не скрывал своих убеждений. Его спрашивали — признает ли он советскую власть, и и недовольные его ответом, говорили:
«Все равно, мы должны Вас уничтожить, так как Вы вредный элемент.»
Жолткевича посылали на работу. Работы по устройству второго Концентрационного Лагеря происходили на берегу Днепра. Бегая в воду и затем по солнцу, он так обжег ноги, что его пришлось уложить в лазарет при Концентрационном лагере. Оттуда в один прекрасный день его увели в В. У. Ч. К., якобы для допроса. Вечером в обычный час сестра обходила В. У. Ч. К., разговаривала с заключенными и вдруг увидала, что у них меняются лица. Один из них побледнел, закрыл лицо руками и хватился за косяк.
— «Что с Вами ?» —
Заключенный молча показал на окно. Сестра увидала, что через двор, к тому месту, где бывали расстрелы, несли на руках Жолткевича.
«Это было ужасно,» содрогаясь вспоминала сестра.
— Но ведь Вы каждый день видели, как вели на расстрел? —
«Да видела. И это было страшно. Но бесконечно было страшнее смотреть, как приговоренного больного несли на расстрел. Когда он сам идет, и то страшно. Но понимаете — больного? Это ужасно......»
Однако и непрерывное истребление здоровых, сильных, молодых было не менее ужасно.
Как-то в июне — это был кровавый месяц — привезли в Концентрационный лагерь большую партию в 47 человек. Некоторые из них, в особенности 2 офицера Снегуровский и Филипченко, детски радовались, что попали в лагерь. Болтали, смеялись, пели. Тогда считалось, что в лагере не казнят.
Были они оба очень славные. Да и вся партия была, как наподбор интеллигентная, удивительно симпатичная. У сестер, глядя на них, сжималось сердце. Оне уже знали, что именно все светлое, духовное, безжалостно истребляется коммунистами.
А коменданты не скрывали, что это обреченные. Авдохин сразу сказал:
— «Ну, из этих мало кто жив останется. — » -288-
Почему-то для этой партии сделали исключение. Их расстреляли днем. Происходило это так. Офицеров вызвали в контору. Приказывали раздеться и в одном нижнем белье отправляли их за кухню. Там, по очереди, расстреливали. Часть команды отказалась убивать, ушла. Тогда солдат стали поить водкой. Это всегда делалось с новичками, непривыкшими кь палачеству. Пьяные, они плохо стреляли. Им помогали Терехов и 3 солдата, еврей, поляк и бравый русский гвардеец. К вечеру стали ссориться из-за добычи, оставшейся от убитых.
В этой партии были убиты сенатор Эссен и инженер Паукер. Эссен очень хорошо плел туфли из веревок. Комендант утром разрешил принять от его жены для передачи Эссену материал для его работы. А днем его убили. Но жене сказали, что ее муж увезен в Москву, хотя сестра видела, как караульные делили его вещи, что всегда происходило после казни. Каждый день тюремной жизни был полон страшных и омерзительных подробностей. Трудно сказать, когда сотрудники Ч. К. были отвратительнее; тогда-ли, когда, пьяные и безпутные, они вели себя с откровенной разгульной свирепостью лесных разбойников, как Авдохин или Сорокин, или когда они пытались возвести свою кровавую работу в какую-то чудовищную систему.
Последнее произошло в Концентрационном Лагере; он был устроен в начале июня в пустовавшей старой военно-пересыльной тюрьме. В ней было 9 камер и одна одиночная, в общем рассчитанные на 200 человек. Большевики решили, что в тюрьме должно помещаться 1500. Когда они что-нибудь решали, то они н£ признавали никаких возражений, никаких препятствий, ни с чем не считались.
В тюрьму, ставшую лагерем, стали возить заложников и людей, приговоренных к общественным работам. Обыкновенно приговаривали их до конца гражданской войны. Состав их был смешанный. Были спекулянты, люди не уплатившие контрибуции, контрреволюционеры, советские служащие. Изредка попадались приговоренные трибуналом, чаще всего из сотрудников Ч. К. Попадались и подследственные.
Помощником коменданта был в лагере племянник Лациса, молодой латыш, Иван Иванович Парапуц. Тот самый, который щеголял в шинели убитого им генерала. В нем была и наглость и жестокость, но была и своеобразная дисциплина, даже честность. Пока арестованные были живы, Иван Иванович не крал от них ни еды, ни денег, ни вещей. А когда убьет кого-нибудь, тогда забирает себе добро убитого, как добычу, уже с сознанием, что это заработано.
Этот латыш любил хорошие вещи, в особенности ковры. В его кабинете стояла отоманка, покрытая чудесным, восточным ковром.
Другим помощником коменданта был молодой матрос Тарасенко. Это был хорошенький милый мальчик, не грубый, скорее внимательный. Он как будто даже входил и в положение арестованных, оказывал им некоторое снисхождение.
Тарасенко любил рассказывать о том, как он расправлялся в Севастополе с морскими офицерами, а в Екатеринославской губ. -289-

Его рассказы дышали жестокостью. Это был правоверный коммунист, и другие сотрудники Ч. К. относились к нему с большим уважением.
Третьим помощником был еврей Глейзер. Вел он себя на словах нагло, на деле был не хуже других, но было в нем что-то тяжелое, недоброе. С сестрой старался держать себя запросто, но предупредил, что если она будет много разговаривать, ей будет плохо. Этот Глейзер, небрежно, полушутя, говорил, что сестер увезут в Москву. Такая была привычка у комиссаров, скажет что-нибудь жестокое, запугивающее и смотрит в глаза, любуется впечатлением.
Комендантом лагеря был Сорокин. Его прошлого, как и прошлого других сотрудников, никто не знал. Говорили, что он бывший царский городовой. Это был человек неотесанный, некультурный, малограмотный, грубый, но франтоватый.
Заключенных, которые были в полной бесконтрольной его власти, иначе не называл, как:
— «Фокусники и фокусницы.» —
Собственноручно он расстреливал довольно редко, объясняя это тем, что уже довольно он в своей жизни настрелялся.
Но порой и Сорокин принимал участие в расстрелах. В июле Ч. К. были переполнены и палачи особенно свирепствовали. Раз привезли в Концентрационный Лагерь партию арестованных. За недостатком места их заперли в сарае. Ночью двое бежали. Все замерли. Ждали расправы. Послали за Лацисом. .
Днем приехал автомобиль. Из него вывели женщину, старика и молодого человека. Их заперли в темном чуланчике, вернее в шкафу. Это были Стасюк и его дочь Биман со своим мужем офицером. К ним приставили особый караул. Сестра снесла к ним в шкаф обед и убедилась, что они сильно избиты.
Было ясно, что готовится расстрел. К ночи нескольких арестованных послали вырыть могилу, тут же в ограде тюремного двора, за кухней. Никто не знал, кому суждено лечь в эту могилу. Мрачное возбуждение царило во всем лагере. Сестра осталась ночевать.
Ночью на автомобиле приехали Сорокин и помощник коменданта. По всей тюрьме раздавались их голоса, властные и пьяные.
Слышно было, как вывели заключенных, как караульным было приказано вести их за кухню, туда, где рылись могилы.
Потом раздалась стрельба.
Коменданты вообще стреляли метко. В ту ночь они были слишком пьяны. Послышались беспорядочные выстрелы, стоны, крики, опять выстрелы. Опять стоны. К утру все заключенные, которые отчетливо слышали крики и стрельбу были как сумасшедшие.
А на следующий день Сорокин, не без сентиментальности, говорил:
— «Пора мне к себе в деревню, к Аннушке. Устал уж я.» —
В ожидании Аннушки он развлекался попойками и оргиями. Для кокаина, по словам сестер, Сорокин был недостаточно культурен. Кокаином увлекался -290- тот своеобразный правящий класс, та буржуазия, которую выделили из своей среды большевики. Ее так и определяли, как кокаинистическую интеллигенцию».
Сорокин принадлежал к числу большевиков, питавших к медицине большое, но крайне своеобразное уважение. На помощь сестре был дан санитар из числа заключенных, причем сестру заставили дать расписку, что если санитар убежит, она будет расстреляна. Женщина-врач, лечившая заключенных, пользовалась со стороны Сорокина некоторым почтением, но все таки Сорокин сам присутствовал при медицинском осмотре и сам выслушивал больных..
Этот невежественный человек, выражавшийся запутанным, темным языком, состоявшим из смеси иностранных слов социалистического жаргона и простонародных выражений хвастливо говорил:
— «Я эти все дела не хуже Вас понимаю. Сам всякую медицину знаю, фельдшером был.« —
Он наклонялся, чтобы послушать сердце, прикладывал ухо к правой стороне груди и приказывал больному:
— «Дышите.» —
Затем давал свое медицинское заключение, которое обыкновенно повторяло заключение врача.
Сорокин хотел вместе с докторшей производить и специальные осмотры арестованных женщин. Каким-то чудом ей удалось его от этого отговорить.
 

VI. Каторжники.
 

Вообще хворать в Ч. К. не полагалось. Болезнь не давала прав на снисхождение. С больными не церемонились.
В лучшем случае клали в тюремную больницу или в околоток, что было огромным облегчением, передышкой на страдном пути. Это счастье доставалось немногим и не на долго. Между прочим, евреи жаловались на Сорокина за то, что евреи никогда не попадали в околоток. Это, конечно, было случайностью, но они были правы, обвиняя его в юдофобстве.
Сорокин и Лацис действительно не любили евреев.
Лацису приписывали такую фразу:
— Среди евреев 95 % жидов. Остальные — евреи. Но эти 5 % для советской власти необходимы.
Чаще всего больных оставляли в камерах, в общих условиях и продолжали посылать на тяжелые работы.
Угаров — один из самых систематично-свирепых комендантов, говорил в присутствии больных арестованных:
— Признаю больными только тех, кто болен тифом и холерой. — У нас большевиков такой принцип, если не годен к работе, расстрелять. Это не богадельня. —
Особенно тяжело было хворым интеллигентным женщинам, не привыкшим к физическому труду. Их посылали на самую тяжелую и грязную работу. Убирать казармы, мыть полы, чистить уборные. Но когда на уличной -291- облаве случайно забрали проституток, то этих здоровых молодых девушек сразу освободили от принудительных работ. Оне пользовались всеми льготами и образовали в тюрьме особую своеобразную аристократию, опиравшуюся на покровительство коменданта.
Собственно работа не пугала арестованных. Напротив, если она была посильной, они охотно записывались на нее, чтобы освободиться от убийственной монотонности тюрьмы. Инженеры, сидевшие в Концентрационном Лагере, сами устроили там водопровод и канализацию. Поездку с бочкой за водой арестанты считали как бы привилегией, и старик адвокат радовался как ребенок, когда ему разрешали взять бочку, впрячься в нее вместо лошади и выехать за тюремную ограду за водой.
Особенно ждали заключенные попасть на постоянную работу на заводы. Жизнь там была легче, так как не было постоянного коммунистического издевательства. На один из заводов (южно-русский) попадали главным образом евреи. Говорили, что за хорошие деньги, данные коменданту, можно всегда было туда попасть. Работать там не приходилось, Был только один караульный. Можно было даже при удаче сбегать домой и вернуться. На заводе Гретера было тяжелее. Туда были отправлены поляки, заложники, привезенные из Одессы. Их всего было перевезено 34 мужчины и 9 женщин, но на завод попали только мужчины. Жены просились с ними, но им было отказано с издевательством, с циничными разговорами. На тот же завод попали арестованные в Киеве польские студенты и курсистки, которых заставили исполнять мелкие домашние работы.
На заводе было еще 17 человек харьковских крестьян из села Богодухова. Никто не знал почему они попали в заложники. Были среди них и зажиточные и бедные. Младшему было 57 лет, старшему — 82 года. Когда красная армия отступала, она увела этих крестьян с собой, начала таскать их из тюрьмы в тюрьму, может быть и сейчас еще таскает.
На работу посылали иногда отдельными партиями. Арестованные Ч. К. интеллигенты строили между прочим второй Концентрационный лагерь, который большевики не успели открыть. Те же арестанты разгружали арсенал для эвакуации. Это была тяжелая работа, так как она продолжалась днем и ночью. Но не столько трудность работы, сколько те издевательства, которыми она сопровождалась, тяготили арестованных. Как то раз сестра встретила партию арестованных, которых вели на работу. Она была рада за них, знала, как они это любят. Вечером, обходя тюрьму, она сказала им:
«Ну, что работали? Освежились?»
И увидала глаза, полные тоски:
— «Ведь мы могилы рыли. Может быть, для себя. — ответили они ей.» —
В конце мая, когда расстрелы шли непрерывно, к сестре, раздававшей обед, подошли, как всегда, старосты их камер. Среди них были Белиницын, Щербак, князь Шаховской. Сестру поразило, что от них пахнет трупным запахом. Оказалось, что их послали вымыть и убрать погреба, где расстреливали арестованных. Там на полу скопилось слишком много крови. Стояла летняя пора. Кровь разложилась, началось зловоние. -292-

Комиссары отправили самих арестованных привести в порядок место казни. Кто знает, может быть они же были намечены, как следующие жертвы.
Посылка на работы не гарантировала от расстрела. Ведь не было никаких определенных категорий ни для преступления, ни для наказания. Каждый момент распаленная фантазия тюремщиков могла изобрести новые издевательства и новые мучения.
Несмотря на всю грубость Сорокина, при нем заключенным в Концентрационном Лагере жилось почти сносно. Это не нравилось. Начались доносы. Сорокина обвиняли в том, что он со своей снисходительностью распустил тюрьму. И вот налетел на лагерь новый комендант Угаров. Он был тоже русский, как и Сорокин, но совершенно другого типа. Бывший портной, Угаров одевался изыскано, всегда был в черном. У него было довольно интеллигентное лицо с большими, черными, жесткими глазами, которые кололи при встрече. У этого человека была собственная определенная тюремная система. Он проводил ее беспощадно и свирепо.
В Киеве в ночь с 17-го на 18-го июля была произведена колоссальная облава, во время которой было арестовано около семисот человек. Все казематы Чека сразу оказались переполненными. В лагере собралось до семисот человек. Угаров потребовал перевода в лагерь всех работавших на заводах. Всех заключенных согнали толпой во двор. Никто не понимал, в чем дело, и по привычке ждали самого страшного. Угаров начал с распределения всех заключенных по категориям: 1) приговоренные, 2) заложники, 3) общественные работы, 4) подследственные, 5) до конца гражданской войны.
Весь день с утра до вечера и часть ночи, по перекличке вызывали заключенных и тут же среди суеты и торопливости наскоро, портной Угаров решал вопрос жизни или смерти людей, о деятельности которых он даже не имел понятия. Ему была дана полная власть. Ни доказательств, ни следствия, ни возможности защищаться у заключенных не было. Над ними царил, единоличный безграничный произвол, напоминавшим священную волю древнего восточного владыки, когда мимо трона победителя проводили взятых им в плен врагов. Угарову помогали его жена и Глейзер с женой. В один день они распределили, вернее осудили, семьсот человек и утром уже отправили в Москву первую партию заложников. Еще накануне никто из заложников не знал, что придется ехать. У многих из них не было вещей, не было денег. Они даже не простились с родными, не дали им знать о своем отъезде.
Смятение царило среди заключенных. Это была сумасшедшая ночь. Но какое было до этого дело Угарову. Он проводил свою систему, которая должна была укрепить советский строй. При его предшественник Сорокине был полный беспорядок в тюремных бумагах. Теперь бумаги пришли в порядок, за то жизнь стала невыносимой. Сортируя арестованных, Угаров в камеру предназначенную на тридцать человек, сажал — сто двадцать. Нельзя было ни лечь, ни протянуться. Не хватало воздуха для дыхания, заключенные буквально задыхались. -293-

Поздно .вечером, часов в 11 караульный начальник вызвал в одну из камер сестру. Арестованный, молодой поляк из Винницы, с больным сердцем, лежал в глубоком обмороке. Жара была летняя, июльская. Окна в камере не открывались. Маленькая форточка почти не пропускала воздуха. Было необходимо, как можно скорее перенести больного в другое помещение. Сестра вышла на двор и обратилась к Угарову:
— «Товарищ Угаров разрешите мне перенести больного в околоток? —»
Угаров повернулся к ней и резким, хриплым голосом крикнул:
— «Если Вы скажите хоть одно слово, я Вас расстреляю. Вы не смеете вмешиваться в мои приказы.» —
«Но ведь меня вызвал начальник караула. Я не одна вошла.»
— «Я вас сейчас поставлю к стенке.» —
Он выхватил револьвер и выстрелил над головой сестры. На заключенных эта сцена произвела удручающее впечатление. Если так начали обращаться с сестрой, которая раньше пользовалась уважением даже тюремщиков, то какая же участь ждет самих заключенных?
А тут еще впервые за все время существования Концентрационного лагеря установили разряд смертников. Раньше у каждого заключенного оставалась искра надежды. Теперь первой категории приходилось ждать только одного — исполнения приговора.
31-го июля, после взятия Кременчуга, в Концентрационный лагерь было привезено 27 военных, захваченных на улицах Кременчуга. За что их взяли ни один из них не знал. Им говорили: «Вы заложники, потому что вы враги советской власти». Четыре дня считались они подследственными, но никто пх не допрашивал. 3-го августа Угаров взглянул на них и распорядился.
— «Этих в первую категорию. Каждый из них нам важен.» —
Он приказал, чтобы часовой не отходил от них. Эти люди десять дней непрестанно ждали расстрела. Но даже в эти страшные дни, как дети радовались они каждой мелочи. Когда сестра приносила им маленькую порцию молочной каши на каждого — это была уже радость на пол дня.
Неожиданно появилась комиссия Мануильского. Одному из кременчугских заложников удалось пробраться к нему с заявлением от всей группы.
Мануильский их выслушал, обещал допросить. У приговоренных появилась надежда на более милосердный исход. На следующий день отношение к ним изменилось. Им было объявлено, что они будут отправлены в Москву для занятия высших командных должностей. 7-го августа они были вывезены под строжайшим караулом, присланным из контр-разведки 12-ой армии. Сестра спросила:
— «Куда вы их везете?»
Караульный начальник ответил:
«Таких мерзавцев у нас еще целая партия.»
Одна из сестер проводила их до вокзала. Офицеров усадили в теплушку и действительно куда-то повезли. Куда, где они, никто не знает.-294-

Угаров ввел в Концентрационном лагере беспощадную каторжную систему. Всех заключенных заперли по камерам, где поместили народу втрое больше, чем камеры могли вместить. Это было летом. Стояла июльская жара. В камере было мучительно душно. Но даже в уборную разрешалось входить не иначе, как с караульным. Заключенных было несколько сот человек, караульных несколько десятков. Им надоело, да они просто не успевали провожать арестованных. Без воздуха, в грязи, лишенные возможности удовлетворять самые необходимый физические потребности, заключенные стали биться в камерах, как звери в клетках. Три дня стон стоял в тюрьме.
К счастью сменили караул. Пришли кубанцы, которые не пожелали исполнять приказа коменданта. Опять стали выпускать на двор, где по крайней мере грудь могла дышать. Но как только раздавался стук Угаровского автомобиля, двор сразу пустел. Все разбегались по местам. Камеры запирались, водворялась мертвая тишина, точно все вымерло кругом. Никто не попадался ему на глаза, никто ни о чем его не просил. Он внушал панический страх не только заключенным, но и начальству.
— «Он и нас может расстрелять, »— говорили сотрудники Ч. К.
Портной Угаров, наводивший террор даже на своих коммунистов, торопился отправкой заложников.
 

VII. Заложники.
 

С первых дней захвата власти, большевики ввели систему заложничества, восстановляя этим древний институт, казалось бы, давно отвергнутый современной моралью и современным правосознанием. Это один из многих вопиющих парадоксов коммунистической идеологии, где гордость своей прогрессивностью спокойно уживается с пещерной дикостью и злобой.
Из всех преступлений, которые творятся русскими коммунистами, система заложничества является едва-ли не самым грубым надругательством над правом, справедливостью, над человеческой личностью.
Простая и неоспоримая мысль, что за преступление должен отвечать тот, кто его совершил, кто к нему причастен, превращается в извращенную круговую поруку, причем даже нет необходимости доказывать наличность преступления. Совершенно достаточно принадлежности к профессии, к классу, к семье.
Жена, мать, дочь офицера бросаются в тюрьму, расстреливаются. Иногда это происходить потому, что офицер исчез. Есть подозрение, что он перешел к белым. Иногда офицер уже давно убит, а родных все-таки берут в плен, потому что весь офицерский класс держится под подозрением. Берут в заложники священников. Самого патриарха Тихо на держать в заключении в Кремле, как одного из самых важных заложников. По всей советской России разбросаны такие концентрационные лагеря, где десятки тысяч людей медленно умирают от холода, голода и горя. Каждый раз, когда белые войска наступают, красные, уходя, уводят с собой гражданских пленных. Политически это делается для усиления террора. Практически большевики смотрят на заложников, как на военную добычу, которую можно при случае -295- обменять на деньги или на арестованных большевиков. Если обмен не удастся, заложников убивают.
Когда в Киеве большевики увидали, что силы Деникина теснят красных, началась отправка заложников. Первую партию Угаров набрал по своему усмотрению. Никто не знал и не понимал, по каким признакам ставил он свой жестокий приговор.
«Вторая категория.»
Смертельная тоска охватила заложников. В Киеве за стенами тюрьмы были у них родные и близкие. Сохранялась связь с жизнью, теплилась надежда. Наконец, они знали, что добровольцы подходят. Там на севере, превращенном волею коммунистов в царство голода и деспотизма, ждали пленников новые издевательства, новые страдания. Им не дали даже проститься с родными. Вечером состоялся приговор, а утром их отправили на пароход, окружили стражей, которая стреляла в каждого, кто пытался подойти, и отправили дальше.
Всего в первой партии заложников было отправлено 183 человека. Большинство было без средств. Это была мелкая интеллигенция. Много учащейся молодежи. Офицеры. Поляки из Одессы. Двадцать евреев. Туда же попали несчастные Богодуховские мужики. Их тоже революционная воля Угарова обрекла на горькую участь заложников, хотя вряд-ли 83-летний харьковский крестьянин мог быть выгодным объектом для обмена.
Позже были отправлены еще две партии заложников. Во второй было 27 человек, главным образом богатых людей, крупных помещиков. Были поляки, русские. Один еврей. Среди них был известный в Киеве ксендз Шафранский и секретарь германского консула в Одессе Палас. Их тоже собрали в дорогу так быстро, что с трудом удалось оповестить родных достать необходимый в дорогу вещи, приготовить на 10 дней пищу, как было приказано комендантом.
Наконец в третьей партии увезли последних 30 человек. Тут были инженеры, к которым относились более бережливо, так как они были нужны, как специалисты. Щадили также и заложников немцев, которых рассчитывали обменять на Радека. В этой же последней партии было несколько банковских деятелей. Тут был француз Кампер, студент-медик, захваченный большевиками под Одессой. Французская коммунистическая ячейка действовавшая в Киеве, добивалась расстрела Кампера, как буржуя, но его только увезли в Москву.
Среди этих людей очутился и 16-летний мальчик Львов.
Это была последняя партия. Она была отправлена на пароходе в субботу вечером, а в воскресенье утром в Киев входили добровольцы.
После отправки первой, самой большой и самой пестрой по составу партии заложников, в Киеве, оглушенном, запуганном, безмолвном, все-таки начался какой-то протест. Так как газет кроме большевистских не было, собраний также, то это делалось получастными путями. В городе придавали большое значение волнениям в еврейских кругах, которые будто бы имели известное влияние на комиссаров. -296-
Быть может, проснулось у советской власти сознание, что удержаться на одном терроре нельзя. Во всяком случае в связи с этим была назначена особая комиссия. Во главе ее был Мануильский. Это видный большевик, человек интеллигентный совсем другого склада, чем Авдохин или Сорокин. Деятельным членом комиссии Мануильского был другой старый революционер, журналист, Феликс Кон, польский еврей, он провел много лет в тюрьме и Сибири. Как тогда говорили, пострадал за свободу. Это не помешало ему на старости лет поддержать кровавую тиранию советской власти. Хотя сам Кон не большевик, а только с.-д. интернационалист.
Эти два социалиста, люди несомненно образованные, а потому до конца ответственные за свои поступки поставили себе великодушную задачу смягчить ужасы коммунистической инквизиции.
Мануильский даже неосторожно обещал пересмотреть все дела Чрезвычайки, хотя, в центральном учреждении в В. Укр. Ч. К. он ни разу не побывал. Да его там и не послушались бы.
Сколько-нибудь серьезных контрреволюционных дел Мануильский не касался. Приказы его часто не исполнялись. Но так измучены, так истерзаны были несчастные, попавшие в Ч. К., что они бросились навстречу Мануильскому, смотрели на него, как на избавителя, жаждали его приезда. Для заключенных был праздник, когда к лагерю подъезжал автомобиль Мануильского и Кона, которые вели себя благожелательно и милостиво, не обнаруживая ни малейших признаков не то что стыда, а хотя бы неловкости за свое идейное участие в преступлениях товарищей, работавших в Ч. К.
Эти 5—6 дней, пока работала комиссия Мануильского, заключенные и их близкие жили в угаре лихорадочных надежд. Несколько человек были освобождены. Двенадцать человек были освобождены по болезни, чего никогда не делалось раньше. Молоденькую девушку польку, по-видимому поразившую Кона своим детским открытым личиком, старик взял как бы на поруки. Появилась смутная надежда, что заключенным дадут возможность выяснить возводимые на них обвинения, а может быть и оправдаться.
Это продолжалось только несколько дней. Советская власть быстро оборвала эти надежды не видя нужды сентиментальничать с военно-пленными. Лацис, председатель Ч. К., не разрешил исполнять приказы Мануильского. Другой латыш, Петерс, председатель Всероссийского Ч. К., назначенный руководителем обороны Киева, еще меньше был склонен к какой бы то ни было гуманности.
Мануильский и Кон перестали ездить в тюрьмы, но, вероятно, продолжают свое товарищеское сотрудничество с советской властью.
Эта недолго длившаяся борьба нашла свое отражение в прессе. Лацис напечатал в «Известиях Киевского Совета» ряд статей, где излагал идеологию Чрезвычаек. Было выпущено два номера специального журнала «Красный Меч», посвященного восхвалению красного террора и Чрезвычаек.
Подходили последние, самые страшные дни господства большевиков над Киевом.
Недели за две до прихода Добровольческой Армий привезли во В. Укр. Ч. К. -297- 29 человек судейских. На них смотрели, как на заложников. Относились к ним даже как будто снисходительнее, чем к другим.
Давали им свидания. Говорили, что Мануильский, комиссия которого еще существовала, затребовал их списки. Большинство судей были старики, больные. Все были уверены, что положение ихь лучше, чем других. Пугал только возможный увоз в Москву.
Бывший мальчик из кинематографа, помощник коменданта Извощиков, явился, просмотрел список, и некоторых из юристов приказал отправить в больницу, при Лукьяновской тюрьме. Шансы на спасение увеличивались, так как тюрьма было не так на глазах и людей там забывали. Юристы сравнительно спокойно ждали своей участи, некоторых из них освободили по хлопотам родных.
Вдруг в пятницу, 9 августа, появилась комиссия по разгрузке тюрем. Быстро стали разбирать дела, опрашивать. Многих освободили. В. Укр. Ч. К. совсем очистили. Перевели всех заключенных в самое страшное место в Губ. Ч. К. Там сразу пошли строгости грубость и издевательства. Всех обыскали, все отобрали.
—«Теперь мы Вашим покажем,» — повторяли тюремщики, точно раньше у них был не застенок, а благотворительное учреждение.
В понедельник и вторник шли усиленные, торопливые допросы. Судейских спрашивали.
«Вы участвовали в процессе Бейлиса?»1
Если ответ был утвердительный, смертный приговор был неизбежен. Заключенные предчувствовали свою судьбу. Молодой товарищ прокурора Гейнрихсон, когда вели его в Губ. Ч. К., успел передать няне своих детей образок.
Расстрелы производились почти беспрерывно и раньше. В июне, в июле, в в августе каждую ночь расстреливали. Но последняя неделя была уже настоящая бойня.
Большевики предполагали, что им придется 14 августа сдать Киев. 9 августа они закрыли Концентрационный лагерь, потом В. Укр. Ч. К. — До последнего дня существовал особый отдел. В особом отделе сидели заподозренные не только в сочувствии, но и в организаций контр-революции. Там дела решались обычно очень быстро — свобода или смерть.
В понедельник сестра раздала в особом отделе 80 обедов. В тот же день она нашла в шкафу-карцере молодую интеллигентную женщину. Она служила в военном комиссариате и по-видимому была уличена в передаче каких то сведений Армии Деникина. Ночью ее расстреляли.
В среду уже никого из арестованных в особом отделе не было. Сменилась стража. Никто ничего не знал о судьбе исчезнувших заключенных. Нельзя было понять, кто жив, кто убит.


1 Еврей Бейлис обвинялся в организации ритуального убийства и был оправдан. Этот процесс вызвал в русском обществе много шума и большое недовольство Министерством юстиции, так как считалось, что все дело задумано исключительно для возбуждения ненависти к евреем.-298-


На следующий день появился в газетах список:
«В ответ на расстрелы коммунистов Добровольческой Армией мы расстреливаем таких-то .. ..» Дальше шли имена.
В ночь на четверг привели человек двенадцать молодых людей, только что арестованных. Среди них был 17-летнии студент Глеб Жикулин, сын известной всему Киеву начальницы гимназии. Были отец и сын Прянишниковы. Они лежали на носилках, жестоко избитые. Был офицер Ткаченко, также избитый. Эту всю партию перед казнью жестоко избили. Они знали свою судьбу, но держали себя спокойно и твердо.
В субботу санитары сказали сестре, что на их пункте больше никого нет. У дома стояли караульные, в палисаднике соседнего дома князя Яшвиля пьяные солдаты валялись на траве, спали на креслах, вытащенных из дома.
Сестры боялись, что их самих могут арестовать, но все-таки задали караульному начальнику обычный вопрос:
«Сколько надо обедов?»
— «Нисколько обедов не нужно,» — махнул он рукой.
А в это время рядом в саду зарывали еще неостывшие трупы убитой молодежи.
Только один из них спасся. Было их схвачено два брата Диких. За одного из них хлопотала его приятельница-коммунистка. Его освободили. Он не хотел уходить, пока не узнает о судьбе брата. Но тюремщики как всегда солгали: «Идите скорей домой, Ваш брат придет сейчас за Вами.»
А в это время брата расстреливали рядом в саду.
13-го августа стала работать новая комиссия по разгрузке тюрем. В Концентрационный лагерь приехали следователи — двое мужчин и одна женщина. Это были люди совсем неинтеллигентные. По очереди, в алфавитном порядке, вызывали заключенных к этим людям, от которых всецело зависела их судьба. Они имели право освободить, зачислить в заложники, расстрелять.
Никаких предварительных протоколов, никаких судебных дел эти революционные следователи не имели перед собой. В их руках была только личная карточка арестованного. На ней значилось имя, лета, сословие, занятие, категория, к которой его раньше причисляли, иногда краткая квалификация преступления.
Затем перед глазами следователя был живой преступник. Они подвергали его быстрому опросу. Работали с 12 до 5 часов и в это время пропустили 200 человек, так что на каждого приходились 1—2 минуты. С молниеносной быстротой постанавливался приговор. Жаловаться было некуда и некому. Это был приговор в окончательной форме.
Когда первые три следователи устали — им на смену прислали других; до ночи продолжали ту же безумную работу. Человек 80 было выпущено на свободу. Молодые люди отправлены на фронт. Большинство было осуждено на смерть.-299-
Нельзя дать точного определения, по каким признакам человека присуждали к расстрелу.
Старика Маньковского расстреляли за то, что у него до революции было 6000 десятин земли, хотя крестьяне давно уже отобрали у него всю землю.
Вместе с ним был осужден молодой Рейтеровский, служивший где-то бухгалтером.
Арестованного Бирского спросили:
— Вы были в Гомеле городским головой?»
«Был.»
— «Останьтесь. » —
Это простое слово — останьтесь значило: «Останьтесь, мы Вас убьем.»
В одной из камер был старостой чех Вольф. Его все уважали. В чешской колонии он занимал видное место. Его спросили:
«За что Вы арестованы?»
— «Я не знаю, якобы за то, что я враг советской власти. —
«А, вот, что —. Останьтесь.»
Им не нужно было доказательств. Достаточно было обвинения.
Когда после этого беглого опроса, арестованных собрали в Губ. Ч. К. они поняли, что надежды больше нет. Раньше у всех была какая-го возможность уцелеть. Теперь никаких иллюзий больше не оставалось.
Потянулись последние ужасные часы, о которых даже караульные солдаты говорили шепотом.
Три камеры были наполнены смертниками. Всю ночь в них стоял сплошной шум. Они кричали стонали, просили, проклинали. Более религиозные устроили хор, пели молитвы. Среди приговоренных были две женщины.
Одна была советская служащая, Мария Николаевна Громова, молодая интеллигентная женщина. Она была социалисткой, вряд-ли большевичкой. Ее честность возмущалась против взяточничества и грабежа комиссаров. По-видимому она кого-то хотела обличить и за это попала в тюрьму. Все последние дни она страшно волновалась. Предчувствие ее не обмануло. Коммунисты расстреляли ее.
Другая была Черниговская помещица Бобровникова. На нее донесла прислуга. Ее посадили в тюрьму вместе с грудным ребенком. Когда она поняла что смерть неизбежна, Бобровникова, рыдая бросилась на пол, рвала на на себе волосы, умоляла пощадить ее, хотя бы для ребенка. Но ее мольбы слышали только ее товарищи по несчастью, да караульные солдаты.
Кроме Громовой в этой последней партии был еще один советский служащий, председатель Полтавской чрезвычайки, обвиненный в растрате 20 миллионов.
Он умолял товарища коменданта, еврея Абнавера, спасти его, отправить на фронт, подвергнуть какому угодно наказанию, только бы сохранить ему жизнь.
Абнавер, худой, извивающийся, наглый, смеялся ему в лицо, и поигрывая хлыстиком презрительно говорил: -300-

«Умел красиво жить, умей и умереть. Все вы здесь приговорены к смерти. Это не страшно. Одна минута, и все кончено. Этой ночью все умрете.»
Это было в кухне, где заключенным в последний раз раздавался обед. Как всегда за обедом пришли из камер старосты. Абнавер в их присутствии говорил свои циничные слова, чтобы лишний раз насладиться страданем жертв.
Садистическое сладострастие мучителя, старающегося как можно глубже заглянуть в истерзанную душу мученика, упоение чужим горем — это одна из психологических особенностей большевиков.
Им было чем потешиться в эти последние сутки красной власти над Киевом. Заключенные бились в смертельной тоске, еще живые были похожи на мертвецов.
Гейнрихсон, тот самый молодой прокурор, который успел переслать детям образок, подошел к сестре и тихо шепнул ей по-французски:
«Я обречен. Перекрестите меня сестра.»
В этот день, 14-го августа сестре не позволили делать медицинский обход.
«Они не нуждаются в Вашем уходе. Мы сами им пропишем лекарство» — с наглой усмешкой говорили коменданты.
Была вырыта огромная общая могила в саду дома Бродского, на Садовой 15. Дом, где жили важные коммунисты Глейзер, Угаров, » др. выходил окнами в сад, где раздавались стоны вперемежку с выстрелами.
Арестованных, совершенно раздетых, выводили по 10 человек, ставили на край ямы и из винтовок разстреливали. Это был необычный способ. Обыкновенно осужденных клали в подвал на пол лицом к земле, и комендант убивал его выстрелом из револьвера, в затылок, в упор.
На этот раз переменили систему, но, так как торопились, нервничали, были возбуждены, то стреляли плохо, беспорядочно.
Многие падали недобитыми. Валились прямо с края в яму, живые и мертвые. Когда пришли добровольцы и следственная власть вскрыла эту общую могилу и произвела осмотр трупов, многие были найдены в скрюченном виде.
Должно быть бились под землей, но раненые не нашли сил подняться из под груды трупов.
Их было найдено 123.
Солдаты утром говорили, что всего расстреляно в ту ночь 139 человек.
Это были солдаты из особого корпуса при Ч. К. Там были русские, латыши и евреи. На следующее утро онн сами рассказали сестрам про эту страшную ночь. Солдаты были возмущены, возбуждены и не скрывали своего омерзения.
28-го августа Добровольцы вошли в Киев.
На время кончилась власть большевиков над Киевом.
Тюрьмы Ч. К. опустели. Сестрам осталось только отдать последний долг последним жертвам свирепого большевистского режима. Они присутствовали при вскрытии могил помогали омыть и убрать обезображенные трупы, которые красноречивее слов говорили о том, чем может стать человек, когда его зверским инстинктам нет сопротивления, -301- когда свирепость поощряется, когда на ней строится система управления государством!..
 

Убийство Царской Семьи.
 

Злодеяния, так просто и страшно рассказанные в приведенном докладе, а затем и самое наростание их в глубине истерзанной страны, еще не вскрытое до конца, завершилось одним из величайших кровавых преступлений в мировой истории. Захлебываясь в крови своих жертв, потерявши чело-веческий обликзвери — правители убили Государя Земли Русской и Его Августейшую Семью.

Обстоятельства преступления, установленный следствием уже во время действий в Сибири армии адмирала Колчака, подробно разсказывает в томе своих воспоминаний бывший наставник Наследника Цесаревича Алек-сее Николаевича П. Жильяр.

Всю ответственность за правдивость и точность сведений т. обр. возлагаю на него.

«Около половины апреля 1918 г. председатель московского центрального исполнительного комитета Янкель Свердлов, уступая давлению Германии, послал в Тобольск комиссара Яковлева, чтобы перевести Царскую семью. Этот последний получил приказание доставить ее в Москву или Петроград. Он встретил однако при исполнении своего поручения противодействие, которое пытался преодолеть, как это установлено следствием. Это противоде-ствие было организовано уральским областным правительством, местом пребывания которого был Екатеринбург. Это правительство без ведома Яковлева, приготовило западню, при помощи которой оно хотело завладеть особой Государя при его проезде. Но представляется установленным, что этот проэкт получил тайное одобрение Москвы. В самом деле, более чем правдоподобно, что Свердлов сыграл двойную игру и что, притворно подчиняясь в Москве настояниям барона Мирбаха, он вошел с екатеринбургскими комиссарами в соглашение не выпускать Царя из своих рук. Как бы то ни было, водворение Государя в Екатеринбург!? было неожиданно. Купец Ипатьев был вь два дня выселен из своего дома, и было предпринято возведете прочной дощатой ограды, доходившей до верха окон второго этажа.»

«Туда были привезены 30 апреля Государь, Государыня, Великая Княжна Мария Николаевна, доктор Боткин и сопровождавшие их трое прислуг: горничная Государыни Демидова, камердинер Государя Чема-дуров и лакей Великих Княжен Седнев.»

«Вначале стража состояла из солдат, которых брали случайно и которые часто менялись. Позднее в ее состав вошли исключительно рабочие завода Сиссерта и фабрики братьев Злоказовых. Во главе ее стоял комиссар Авдеев, комендант «дома особого назначения»—так именовался дом Ипатьева.»

«Условия жизни узников были гораздо тяжелее, нежели в Тобольске. Авдеев был закоренелый пьяница, дававший волю своим грубым наклон-ностям; он ежедневно изощрялся, вместе со свими подчиненными, в из-
мышлении новых унижений для заключенных. Приходилось мириться с лишениями, переносить издевательства и подчиняться требованиям и капри-зам этих грубых и низких тварей.»

«Цесаревич и его три сестры были немедленно после их приезда в Екатеринбург, 23 мая, привезены в дом Ипатьева, где их ждали родители. После мучительной разлуки это возсоединение было громадной радостью, несмотря на тягостность положения в настоящем и грозную непзвестность в будущем.»

«Несколько часов спустя туда же были доставлены старый повар Харитонову лакей Труп и маленький поваренок Леонид Седнев. Генерал Татищев, графина Гендрикова, Г-жа Шнейдер и камер-лакей Государыни Волков были прямо отправлены в тюрьму.»

«Чемадуров, заболевший 24-го, был переведен в тюремную больннцу; его там забыли и, блогодаря этому, он чудом избег смерти. Через несколько дней увезли в свою очередь Ногорного и Седнева.»

«Число тех немногих людей, которых оставили при заключенных, быстро уменьшалось. По счастью при них оставался др. Боткин, преданность которого была изумительна, и несколько слуг испытанной верности: Анна Демидова, Харитонов, Труп и маленький Леонид Седнев. В эти мучительные дни присутствие доктора Боткина послужило большой поддержкой для узников; он окружил их своей заботой, служил посредником между ними и комиссарами и приложил все усилия, чтобы защитить их от грубости стражи.»

«Государь, Государыня и Цесаревич занимали комнату, выходившую углом на площадь и на Вознесенский переулок, четыре Великих Княжны — соседнюю комнату, дверь в которую была снята; первые ночи оне провели не имее кроватей, на полу. —Доктор Боткин спал в гостинной, а горничная Государыни в комнате, находившейся на углу Вознесенского переулка и сада. Что касается прочих узников, то они были помещены в кухне и смежной с ней зале.»

«Состояние здоровия Алексее Николаевича ухудшилось вследствие утом-ления от путешествия; он лежал большую часть дня и, когда выходил на прогулку, его носил Г осударь до сада.»

«Семья и прислуга завтракала и обедала вместе с комиссарами поме-стившимися в том же этаже; Царская Семья жила таким образом в постоянном общении с этими грубыми людьми, которые чаще всего бывали пьяны.»

«Дом был обнесен двойной дощатой оградой; он сделался настоящей крепостью тюрьмой. Внутри и снаружи были посты часовых, в самом здании, в саду стояли пулеметы. Комната комиссара, первая при входе, была занята комиссаром Авдеевым, его помощником Мошкиным и несколь-кими рабочими. Остальная стража жила в подвальном этаже, но солдаты часто подымались наверх и проникали, когда заблогоразсудится, в комнаты, где жила Царская Семья.»

«Однако вера очень сильно поддерживала мужество заключенных. Онн сохранили в себе ту чудесную веру, которая уже в Тобольске вызывала
 

удивление окружающих и давала им столько снл и столько ясности в стра-даниях. Они уже почти порвали с здешним миром. Государыня и Вели-кия Княжны часто пели церковные молитвы, которые против воли смущали их караул.»

«Во всяком случае стражи понемногу смягчились в общении с заключенными. Они были удивлены их простотой, их привлекала к себе их кростость, их покорила полная достоинства душевная ясность, и они вскоре почувствовали превосходство тех, которых думали держать в своей власти. Даже сам пьяница Авдеев оказался обезоруженным таким величием духа; он почувствовал свою низость. Глубокое сострадание сменило у этих людей первоначальную жестокость.»

«Екатеринбургския советския власти состояли:

а) из «Уральского областного совета», в котором было около 30 членов, под председательством комиссара Белобородова;

б) из «президиума», представлявшого из себя своего рода исполнительный комитет из нескольких членов: Белобородова, Голощекина, Сыро-молотова, Сафарова, Войкова и др.;

в) из «чрезвычайки», центр которой находился в Москве и имел сеть отделов по всей России. Чрезвычайка представляет из себя мощную органи-зацию, которая является основой советского строя. Каждый отдел получает приказания непосредственно из Москвы и приводить их в исполнение собственными средствами. Всякая сколько-нибудь важная чрезвычайка имеет в своем распоряжении отряд, состоящий из отпетых людей — всего чаще австро-германских пленных, латышей, китайцев и т. д., которые в действительности — лишь щедро оплачиваемые палачи.»

«В Екатеринбурге чрезвычайка пользовалась всемогуществом. Ее наибо-лее влиятельными членами были комиссары Юровский, Голощекин и др.»

«Авдеев состоял под непосредственным контрол ем прочих комиссаров членов «президиума» и «чрезвычайки». Они не замедлили дать себе отчет в перемене, которая произошла в настроении стражи по отношению к заклю-ченным, и постановили принять решительные меры. В Москве тоже без-покоились, как это доказывает следующая телеграмма, посланная Белоборо-довым из Екатеринбурга Свердлову и Голощекину, находившемуся тогда в Москве: «Сыромолотов только что выехал в Москву, чтобы устроить дело согласно указаниям центра. Опасения неосновательны. Напрасно без-покоитесь. Авдеев устранен. Мошкин арестован. Авдеев заменен Юровским. Внутренняя стража переменена, ее заменили другие.»

«Это телеграмма от 4-го июля.»

«В этот день, действительно, Авдеев и его помощник Мошкин, были арестованы и заменены комиссаром Юровским, евреем, и его помощником Никулиным. Стража, состоявшая, как было сказано, исключительно из русских рабочих, была перемещена в один из соседних домов, в дом Попова.»

«Юровский привез с собой 10 человек, которые почти все были австро-гер-манские военнопленные н «выбраны» из палачей «чрезвычайки». Начиная с
 

этого дня, они занялн внутренние посты; наружные посты продолжали выставлять русские стражи.»

«Дом особого назначения» сделался отделением чрезвычайки, и жизнь заключенных превратилась в сплошное мученичество.»

«В это время убииство Царской семьи уже было решено в Москве: это дока-зывает вышеприведенная телеграмма. Сыромолотов уехал в Москву, «чтобы организовать дело по указаниям центра». Он вернулся с Голощекнным и привез инструкции и директивы Свердлова. Юровский тем временем при-нимал свои меры. Он несколько дней подряд выезжал верхом и раз-езжал по окрестностям в поисках места, удобного для его намерений, где он мог бы предать уничтожению тела своих жертв. И этот же человек, цинизм которого превосходил все, что можно вообразить, являлся потом навещать Цесаревича в его постели.»

«Прошло несколько дней; Голощекин и Сыромолотов вернулись, все было готово.»

«В воскресенье 14 июля Юровский приказал позвать священника, отца Строева, и разрешил совершить богослужение. Узники, —уже приговоренные к смерти и им нельзя отказать в помощи религии.

«На следующий день он приказал увести^маленького Леонида Седнева в дом Попова, где находилась русская стража.»

«16-го около 7 часов утра, он приказал Павлу Медведеву, которому всецело доверял, и который стоял во главе русских рабочих, принести ему 12 револьверов системы «Нагана», которые имелись у русской стражи. Когда это приказание было исполнено, он обявил ему, что вся Царская Семья будет казнена в ту же ночь, и поручил сообщить об этом русской страже. Медведев сделал это около 10 часов.»

«Немного спустя Юровский проник в комнаты, занимаемые членами Царской Семьи, разбудил их и всех живших с ними, и сказал им приготовиться следовать за ним. Предлогом он выставил то, что должен их увести, потому, что в городе мятежи и что пока они будут в большей безопасности в нижнем этаже.»

«Все в скором времени готовы и забрав с собой несколько мелких вещей и подушки, спускаются по внутренней лестнице, ведущей во двор, через который входят в комнаты нижняго этажа. Юровский идет впереди с Никули-ным, за ними следуют Государь с Алексеем Николаевичем на руках, Государыня, Великия Княжны, д-р Боткин, Анна Демидова, Харитонов и Труп.»

«Узники остановились в комнате, указанной им Юровским. Они были уверены, что пошли за экипажами пли автомобилями, которые должны их увести, и, в виду того, что ожидание долго продолжалось, потребовали стуль-ев; их принесли три. Цесаревич, который не мог стоять из-за своей больной ноги, сел посреди комнаты. Царь сел слева от него, д-р Боткин стоял справа, немного позади. Государыня села у стены (справа от двери) неподалеку от окна. На ее стул, также как и на стул Цесаревича, положили подушку. Сзади нее находилась одна из ее дочерей, вероятно Татьяна.

20 КНЯЗЬ АВАЛОН!..
 

В углу комнаты, с той же стороны, стояла Анна Демидова, у которой оставались в рукахдве подушки. Три остальные Великия Княжны прислонились к стене в глубине комнаты; по правую руку от них, в углу, находились Харитонов и старый Труп.»

«Ожидание продолжается. Внезапно в комнату возвращается Юровский с семью австро-германцами1 и двумя своими друзьями, комиссарами Ерма-ковым и Вагановым, заправскими палачами чрезвычайки. С ними находится Медведев. Юровский подходит и говорить Государю: «Ваши хотели Вас спасти, но это им не удалось и мы принуждены Вас казнить». Он тотчас же поднимает револьвер и стреляет в упор в Государя, который падает как сноп. Это сигнал к залпу. Каждый нз убийц выбрал свою жертву. Юровский взял на себя Государя и Цесаревича. Для большинства заключенных смерть наступила почти немедленно, однако Алексей Николаевич слабо застонал, Юровский прикончил его выстрелом из револьвера. Анастасия Николаевна была только ранена и при приближении убийц стала кричать; она падает под ударами штыков. Анна Демидова тоже уцелела, блогодаря подушкам, за которыми пряталась. Она бросается из стороны в сторону и, наконец, в свою очередь падает под ударами убийц.»

«Показания свидетелей позволили следствию возстановит во всех подроб-ностях ужасающую картину избиения. Этими свидетелями являются один из убийц — Павел Медведев, Анатолий Якимов, присутствовавший несомненно при убийстве, хотя он это отрицал, и Филипп Проскуряков, раз-сказавший о преступлении со слов других зрителей. Они все трое входили в состав стражи дома Ипатьева.»

«Когда все было кончено, комиссары сняли с жертв их дрогоценности, и тела были перенесены на простынях при помощи оглобель от саней до грузового автомобиля, ожидавшого у ворот двора между двумя дощатыми оградами.»

«Приходилось торопиться до восхода солнца. Автомобиль с телами про-ехал через еще спавший город и направился к лесу. Комиссар Ваганов ехал впереди верхом, такь как надо было избегать встреч. Когда уже стали приближаться к лесной поляне, на которую направлялись, он увидел ехавшую ему навстречу крестьянскую телегу. Это была баба из села Коптяки, выехавшая ночью со своим сыном и невесткой для продажи в городе своей рыбы. Он немедленно приказал им повернуть обратно и ехать домой. Для большей верности, сопровождая их верхом, он ехал рядом с телегой и запретил им, под страхом смерти оборачиваться и смотреть назад. Все же крестьянка успела мельком увидеть большую темную массу, двигавшуюся позади всадника. Вернувшись в деревню, она разсказала о том, что видела. Под влиянием любопытства, крестьяне отправились на разведку и натолкнулись на цепь часовых, разставленных в лесу.
1 Крайне непонятно, что следствие сумело установить имена комиссаров и не приводить имен этих австро-германскнх отщепенцев, интернациональных преступников, при-мкнувших к российским злодеем, а следовательно потерявших право называться сыновьями своих отечеств.
 

«Между тем, после больших затруднений, так как дорога была очень плоха, грузовик доехал до лесной поляны. Трупы были сложены на землю и частью раздеты. Тут комиссары обнаружили большое количество дрогоцен-ностей, которые Великия Княжны носили спрятанными под своей одеждой. Они тотчас ими завладели, но в спешке уронили несколько вещей на землю, где их затоптали. Трупы затем были разрезаны на части и положены на большие костры. Для усиления огня, в них подлили бензина. Части, наименее поддающияся огню, были уничтожены при помощи серной кислоты. В течение трех дней и трех ночей убийцы делалн свою разрушительную работу под руководством Юровского и двух его друзей — Ермакова и Ваганова. Из города на поляну были привезены 175 килограммов серной кислоты и более 300 литров бензина.»

«Наконец, 20 июля, все было кончено. Убийцы уничтожили следы костров, и пепел был сброшен в отверстие шахты или разбросан вблизи опушки, дабы ничто не обнаружило того, что произошло.»

«Кровавая шайка после этого пытается замести след содееного. После преступления Юровский лодошел к Павлу Медведеву и сказал:

«Оставь наружные посты, а то как бы народ не взбунтовался.» — В сле-дующие дни часовые продолжали охранять пустой дом, как будто ничего не произошло, как будто за оградой все еще находились узники.»

«Наконец, 20 июля они решили говорить и обявить народу в расклеенной на улицах Екатеринбурга прокламации о кончине Царя. Пять дней спустя,пер-мския газеты опубликовали следующее извещение:

Постановлен ие

президиума Уральского областного совета рабочих, крестьянских и красноармейскиих

депутатов.

Ввиду того, что чехо-словацкия банды угрожают столице красного Урала, Екатеринбургу; ввиду того, что коронованный палач может избежать суда народа (только что обнаружен зоговор белогвардейцев, пмевшиии целью похищение всей семьи Романовых), президиум областного комитета, во исполнение волн народа, постановил: Разстрелять бывшого Царя Николая Романова, виновного перед народом в безчисленных кровавых преступлениях.

ГИостановление президиума областного совета приведено в исполнение в ночь с 16 на 17 июля.

Семья Романовых перевезена из Екатеринбурга в другое, более верное место.

Президиум областного совета рабочнх, крестьянских и красноар-меискнх депутатов Урала.

Постановление

Президиума всероссийского центральиого нсполнптельного комитета от 18 июля 1918 г.

Центральный комитет рабочих, крестьянских, красноармейских и казачьих депутатов в лпце своего председателя одобряет постановление президиума Уральского комитета.

Председатель центрального нсполнительного комитета Я. Свердлов
 

Далее П. Жильяр пишет:

«В этом документе обявляется о смертном приговоре, вынесенном якобы Екатеринбургским «президиумом» против Царя Николая II. Ложь! Преступление, мы это знаем, было решено в Москве Свердловым и его указания были привезены Юровским, Голощекиным и Сыромолотовым.»

«Свердлов был головой, Юровский — рукою. Оба они были евреи.»

«Государь не был ни осужден, ни даже судим — да и кто бы мог его судить? Он был злодейски убит. Что же тогда сказать о Государыне, детях, докторе Боткине и трех слугах, погибших вместе с ними? Но что до того убийцам: они уверены в своей безнаказанности; пули умертвили, пламя истребило, земля прикрыла то, чего огонь не мог уничтожить. Да, — они совершенно спокойны — никто из них не станет говорить, ибо они связаны между собой своим гнусным делом. И, казалось, комиссар Войков не без основания мог воскликнуть: «Свет никогда не узнает, что мы с ними сделали!»

«Эти люди ошибались.»

«После нескольких месяцев колебаний, следственные власти предприняли систематически изыскания в лесу. Каждая пядь земли была изрыта, ископана, испытана, и вскоре шахта, почва лесной поляны и трава по всей окрестности выдали свою тайну. Сотни предметов и обломков вещей, по большей части затоптанных и втоптанных в землю, были открыты, их принадлежность была установлена, они были классифицированы следственной властью. Были найдены таким образом среди прочого:

«Пряжка от пояса Государя, кусок его фуражки, маленькая рамочка от портрета Государыни, который он всегда носил при себе — самая фото-графия исчезла и т. д.»

«Любимые серьги Государыни (одна разломана), куски ее платья, стекло от ее очков, которое можно узнать по его особой форме и. т. д.»

«Пряжка от пояса Цесаревича, клочки его шинели и т. д.»

«Множество мелких вещей, принадлежащих Великим Княжнам: обломки их ожерелий, куски их обуви; пуговицы, крючки и застежки.»

«Шесть металлических корсетных планшетов, шесть, — число говорящее само по себе, если вспомнить число жертв:Государыня, 4 Великих Княжны и горничная Государыни Демидова.»

«Искуственная челюсть др. Боткина, обломки его пенсне, пуговицы от его одежды и т. д.»

«Наконец кости и куски обгоревших костей, частью разрушенные кислотой и частью носящие на себе следы режущого оружия или пилы, револьверные пули (те, вероятно, которые остались в трупах) и довольно значительное количество расплавившогося свинца.»

«Горестное перечисление реликвий, которое не оставляет надежды и сви-детельствует о правде во всей ее жестокости и ужасе!»

«Комиссар ошибался. — Мир знает теперь про то, что они сделали с ними»

«Однако убийцы безпокоились. Агенты, которых они оставили в Екатеринбурге, чтобы замести следы, ставили их в известность о ходе следствия.
 

Они шаг за шого.м наблюдали за его успехами. И когда, наконец, они поняли, что правда обнаружится и что весь мир вскоре узнает, что произошло, они испугались и попытались перевалить на других ответственность за свое злодеение. Они стали тогда обвинять социалистов-революционеров в том, что они виновники преступления и что они хотели такнм путем скомпрометировать партию большевиков. В сентябре 1919 г. 28 человек были арестованы ими в Перми и судимы по ложному обвннению в участии в убийстве Царской Семьи. Пять из них были присуждены к смерти и казнены.»

«Эта постыдная комедия свидетельствует еще раз о цинизме этих людей, неусумнившихся предать смерти невиновных, чтобы не нести ответственности за одно из величайших в нстории преступлений.»

«Мне остается сказать об Алапаевской трагедии, тесно связанной с Екатеринбургской и повлекшей за собою смерть несколькнх других членов Императорской фамилии.»

«Сестра Государыни, Великая Княгиня Елизавета Феодоровна, Велнкий Князь Сергей Михайлович, двоюродный брать Государя, князья Иоанн, Кокстантин и Игорь, сыновья Великого Князя Константина Константиновича и князь Палей, сын Великого Князя Павла Александровича, были арестованы весной и отвезены в маленький городок-Алапаевск, расположенный в 150 верстах к северу от Екатеринбурга. Монахння Варвара Яковлева, обычная подруга Великой Княгини, и С. Ремс, секретарь Великого Князя Сергия Михайловича, разделяли их заключение. Их содержали под стражей в здании школы.»

«В ночь с 17 на 18 июля сутки спустя после Екатеринбургского зло-деения, за ними явились и под предлогом перевозки их в другой город, отвезли за 12, приблизительно, верст от Алапаевска. Там они были убиты в лесу. Их тела были брошены в отверстие старой шахты, где их нашли в октябре 1918 г., покрытыми землей, которая осыпалась от разрывов ручных гранат, положивших конец мучениям жертв.»

«Вскрытие обнаружило следы огнестрельных ран на теле Великого Князя Сергия Михайловича, но следствие не могло с точностью установить каким образом были умерщвлены прочия жертвы. Вероятно, что они были убиты ударами прикладов.»

«Это неслыханное по своему зверству злодеение, было делом комиссара Сафарова, члена Екатерннбургского «презндиума», исполнявшого впрочем лишь приказание Москвы.»

«Несколько дней после взятия Екатеринбурга, во время прпведения в поря-док города и погребения убитых, неподалеку от тюрьмы подняли два трупа. Наодномизних нашли расписку вполученип 80000 руб. на имя гражданина Долгорукова и, по описаниям свидетелей, оченьв ероятно, что это было тело Князя Долгорукова. Что касается другого есть все основания думать, что оно было телом генерала Татищева.»

«И тот, и другой умерли, как они это предвпдели, за своего Государя. Генерал Татищев говорил мне однажды в Тобольске: «Я знаю, что я не
 

выйду из этого живым. Я молю только об одном — чтобы меня не разлучали сГосудареми дали мне умереть вместе с ним.»

«Он даже не получил этого последняго утешения.»

«Графиня Гендриковаи г-жа Шнейдер были увезены из Екатеринбурга через несколько дней после убийства Царской Семьи и доставлены в Пермь. Там оне были разстреляны в ночь с 3 на 4 сентября 1918 г. Их тела были найдены и опознаны в мае 1919 г.»

«Что касается матроса На горн а го, состоявшого при Алексее Николае-виче и лакее Ивана Седнева, то они были разстреляны в окрестностях Екатеринбурга в начале июля 1918 г. Их тела были найдены 2 месяца спустя на месте их разстрела.»

«Все, от генерала до простого матроса, без колебаний пожер-вовали жизнью и мужественно пошли на смерть, а между тем этому матросу, простому украинскому крестьянину, стоило только сказать одно слово, чтобы спастись: ему достаточно было отречь-ся от своего Государя. Этого слова он не сказал.»

«Они поступили так потому, что уже давно, в глубине простых нпламен-ных сердец, обрекли свою жизнь в жертву тем, которых любили и которые сумели создать в окружающих столько привязанности, мужества и самоотвержения.»

* *

*

Современное состояние России.

Пусть те короли и руоводители иностранных правительств, в насто-ящий момент заключающие договоры и незамечающие под краденными фраками советских представителей клейма их преступности, вдумаются в тот ужас, который сейчас происходить в России. Пусть перед их глазами пронесутся: эти барки, наполненные измученными страдальцами и тащимые чахлыми буксирами вглубь моря, чтобы там быть потопленными со всем своимживым грузом; эти казематы чрезвычаек, напоминающие грязные при-митивные бойни с самодельными стоками для крови и почерневшими пятнами крови на стенах; эти погреба, места изуверских пыток, где находили кучи человеческой кожи и бочки, наполненные глазами замученных людей; инако-нец все тысячи разнообразных картин того зверского уничтожения людей, которое вошло в культ и право настоящих властителей России. Пусть также одновременно в их памяти возстанут числа убитых офицеров, хотя бы в Киеве в количестве шести тысяч человек в день занятия города большевиками и семи тысяч в Крыму замученных под руководством венгерского еврее Бела Кун, после ухода армии генерала Врангеля.

И может быть все это вместе взятое наконец остановить спекулятивный порыв послевоенных вершителей судьбы современных народов.

Если же сердца их останутся и от этого ужаса неизменно холодными и далекими от влияний христианско-человеческих чувств, то я предлагаю ниже их вниманию сухие подсчеты статистики, которые предостерегающе
 

звучать своими цифрами и невольно засталяют подумать о будущем всего человечества.

Обращаясь к цифрам статистики, я подчеркиваю, что все оне не преувеличены, а напротив уменьшены, ибо относятся к 1922 г., тогда как за истек-шие три года общее положение России еще более ухудшилось и всестороннее разорепие ее в настоящий момент достигло своего апогее.

Насколько разрушительно и безчеловечно хозяйничанье большевиков в России показывает уже тот факт, что автор1 книги, которой я пользуюсь для статистических данных, будучи в прошпом ревностным социал-революционером, теперь, после своего пятилетняго пребывания в России, убедизшись лично в гибельности «завоеваний рвеолюции», отказывается навсегда от своих прежних убеждений и верований. Практика большевиков показала ему наглядно, во что можетг вылиться теория, выхваченная из кабинета или вернее подполья на свежую почву действительной жизни.

Он бежал из советского рая и теперь открыто выступает против большевистского режима — сравнивая его с методами управления тиранов 111 и IV века. Он уже не старый революционер, а явный противник этого движения, что и свидетельствует открыто в конце своей книги такими словами: «Вот почему я отныне почтительнейше возвращаю билет на вход в царство кровавой революции.»

Я нарочно беру для ознакомления читателей с данными большевистского властвования, как источник, книгу бывшого революционера, т. к. тогда отпадает всякое подозрение в пристрастности и тенденции.

«Первую и самую главную графу изменений за эти годы», пишет Сорокин, «составляет рубрика изменений в численности и качестве населения русского государства. Начнем с количественной стороны дела.»

«Русское государство вступило в войну с численностью поданных в 176 миллионов. В 1920 г. С. С. С. Р. вместе со всеми союзными советскими республиками, включая Азербейджан, Грузию, Армению и т. д. имела лишь 129 миллионов населения. За шесть лет русское государство потеряло 47 милли-онов подданных.»

Далее, подчеркивая значение количества населения для судьбы каждого государства и обясняя эту общую убыль 47 миллионов выделением областей, ставших теперь самостоятельными, он задает вопрос: «Как обстоит дело с населением той территории, которая составляет современную С. С. С. Р. и союзные с ней советския республики. Убыло оно или возросло.»

Оказывается, что население советских республик убыло на 21 милл ион.

Показательная цифра и к ней, упомянув лишь о том, что она поглотила также и прирост населения от продолжавшейся рождаемости, прибавить нечего — число говорить само за себя.

Откинув из этой общей убыли число прямых жертв войны и революции, которое по статистическим данным можно считать близким к пяти миллио-нам, Сорокин заявляет: «Остальные шестнадцать миллионов приходятся на

1 Книга носиит название: «Современное состояние России», автор ее Питирнм Сорокин, профессор социологии Петербургского университета.
 

долюкосвенныхжертв — на долю повышенной смертности и падения рождаемости.»

Делая дальнейшия выкладки статистических данных, автор приходить к выводу, что козфициент смертности в городах повысился вдвое, вообще в советской России в 1Ѵ2 раза, а в голодных губерниях в 10 и 15 раз. По этому поводу он замечает: «Если другия завоевания большевиков сомнительны, то несомненна богатая добыча, добытая ими в пользу Царицы-Смерти.....

Последняя сняла п продолжает снимать обильнейшую жатву......»

Отмечая дальше рость числа браков, автор в то же время указывает, что рождаемость сильно понизилась. Он говорить по этому поводу: «В ненор-мальных условиях революционного времени браки стали безплодными и превратились только в «легальную форму случайных половых связей без санкций и обязательств, без прочности и потомства».

«Таким образом,» заканчивает он, «повсюду за эти года рождаемость не покрывала смертности. Отсюда убыль населения».

«Такова количественная сторона дела. В ответ на указание на множество убитых, лежавших на поле битвы, Наполеон когда то сказал: «Одна ночь Парижа возместит все это.»

«Ряд ночей России покроет и этот дефицит», предлагает автор бухгалтерски повторить за Наполеоном и нам русским. Однако сейчас же оговаривается и возстает против этой формулы.

«Мы знаем,» пишет он. «что люди неравны. Есть гении и идиоты, здоровые и больные, герои и преступники, волевые и безвольные, старики и дети, мужчины и женщины и. т. д.»

Затем указав, что «судьба любого общества зависит прежде всего от свойства его членов», он добавляет, что «в России погибли преимущественно элементы: а) наиболее здоровые биологически, б)трудоспособные энергетически, в) более волевые, одаренные, морально и умственно — развитые психологически.»

Революция убивает лучших из населения и оставляет плодиться худших, т. е. людей 2-го и 3-го сорта.

Придя к этому заключению, автор говорить, что здесь мы можем спокойно ответить Наполеону: «Нет, Sire, не только одна ночь Парижа, но сотни ночей не могут возместить эту гибель «лучших».

Таким образом в качественном отношении потери России несравненно значительнее, чем в количественном — оне приближаются к катастрофическими

Как подтверждениетолько-что высказанных мыслей являются биологические дефекты молодого поколения. Они проявляются и в малом весе новорож-денных и в большом количестве мертворожденных и в малой их жпзне* способности и, наконец, в малом физическом и умственном развитии.

К этому же надо прибавить громадный процент (5%) наследственных сифилитиков, возрастание нервности и наконец большое количество душевно-больных и тогда картина изменения русского населения в период властво-вания большевиков будет приблизительно полной.
 

Вот одно из ярких «завоеваний революции» — вымирание населения.

Теперь возникает вопрос — ради чего принесены и приносятся эти миллио-ны жертв лучших русских людей ?

Профессор Сорокин весьма подробно обрисовывает картину той галиматьи, которая сейчас происходить в советской России, для которой потребовалось и требуется еще миллионы жизней. Он пишет:

«Все крупные общественные движения начинаются и иидут под знаменем великих лозунгов». И дальше: «Но вместе с тем ни одно из этих двнжений никогда не осуществляло в сколько-нибудь серьезном масшатабе выставленных идеалов.»

«История зло шутила и продолжает шутить над людьми в этом отношен! и.»

«Примеры: христианство дебютировало с лозунгами «Царства Божия на земле», «братства», «безконечной любви», и «равенства». Обективным резуль-татом были: иерархия церкви, ад на земле, деспотизм папства, инквизиция, зверства и войны.»

«Реформация шла под лозунгами свободы совести, прав человека, торжества разума и т. д. Обективный результат: сожжение и преследование инако-верующих протестантами и реформаторами, войны и тьма новых суеверий, пришедших на место старых.»

«Французская революция провозгласила: egalite, fraternite, liberte «деклара-цию прав человека и гражданина», религию разума. И никогда не было такого неравенства, зверства, деспотизма и псевдо-рационального культа заблуждений, как в годы этой революции.»

«Вспомним лозунги мировой войны (четырнадцать пунктов президента Вильсона). Вместо ннх обективно получился Версальский мир, не требующий пояснений.»

Переходя к русской революции профессор пишет:

«Все мы помним великие лозунги февральской и октябрьской революцип: «освобождение от деспотизма самодержавия, самоуправление народа» «автоно-мия лиц и групп», «полная демократия», «самоопределение народов», «мир, хлеб и свобода», «низвержение капитализма», «полное равенство», «раскрепоще-ние трудящихся классов», «власть рабочпх и крестьян», «диктатура пролета-риата», «коммунизм», «Интернационал», «мировая революция» и т. д.»

Эти лозунги захватили весь мир, а в России они заразили миллионы и привели их к ужасному бедствию.

Однако, «достаточно было 2—3 лет, чтобы слепцы из слепцов и глухие из глухих убедились бы в своих прекрасных иллюзиях. Лозунги растаяли, как дым......»

«Вы хотите подтверждения сказанного?» спрашпвает Сорокин, и отвечает: «Я могу их дать в любом количестве. Ограничусь минимумом......»

«Октябрьская революция ставила своей задачей разрушение социальной пирамиды неравенства, а также неравенства имущественного и правового, — уничтожение класса эксплоататоров, и тем са-мым эксплоатируемых.»
 

По поводу разрушения социальной пирамиды неравенства он говорит, что произошла лишь «простая перегрупппровка».

«Вначале революции из верхних этажей пирамиды массовым образом были выкинуты старая буржуазия, аристократия, и привилегированно-команду-ющие слои.» И обратно, с низу на верх были подняты отдельные «обитатели социальных подвалов». «Кто был ничем —тот стал всем».

Однако пирамида не исчезла и через некоторое время она снова была в полном порядке.

«В низах снова были массы, наверху командующие властители. Последние были еще более привилегированы, чем при старой власти, первые еще более обделены, чем раныие.»

При старом правительстве у масс были права и гарантии, у власти — ряд ограничений.

«Теперь, свидетельствует профессор, у массы и гражданина не оказалось никаких прав, — даже права на жизнь. Она превратилась в случайность, гражданин — в улитку, которую мог раздавить н давит каблук первого встречного комиссара.»

«Имущественное равенство» осуществлялось в «коммунизациях», «рек-визнциях» и «национализйциях» вплоть до последний пары ложек и белья.

«Но в пользу кого и кем», задает вопрос профессор, и отвечает: «агентами власти и ее клиентамн в пользу себя самих.»

«Это равенство», пишет он далее» проявляется в том, что массы — интел-лигентный пролетариать, рабочий класс, крестьянство — умирают оть голода, а верхи живут на пайке «чего душа хочеть». У верхов «было все, вплоть до тропических фруктов, автомобилей и......нескольких любовниц.»

П. Сорокин предлагает сомневающимся побывать в России и посмотреть, «как живут в Москве и других местах власть имущие, их квартиры, стол, одежду, автомобили и т. д. и как там же валяются на улицах голод-ные и оборванные люди.»

Он делает заключение, что «контраст нищеты и роскоши в совре-менной России больше, чем в любой «буржуазной» стране.» Пропасть между «уровнем жизни» коммунистических и спекулянтских верхов и умирающей от голода многомнллионной массы значительнее, чем между «уровнем жизни» Моргана и американского рабочого. В итоге револю-, ции — и правовое и имущественное неравенство не уменьшилось, а усилилось.»

Далее он пишет, что, если ряд глупых людей вздумал бы утешать себя тем, что «все же, мол, на верхи на командующия позиции попали «люди низов», то и это утешение их теперь безпочвенно.

Дело втом, что произошла «обратная циркуляция». Многие из людей ни-зов выбрасываются оттуда обратно, а лица «занимавшия командующия пози-ции» поднимаются на «зШиз цио апие». Однако это все не первосортный материал

верхов. В армии появились генералы Брусиловы, Лебедевы, Слащевы......

старое офицерство; в комиссариатах бывшие директора, начальники департа-ментов, мннистры; в «чека и Г. П. У. бывшие агенты жандармского корпуса, во главе с генералом-погромщпком Комиссаровым; в церковном
управлении член«союза русского народа» Красницкий и бывший обер-про-

курор Львов......

«Все возвращается на свои места», восклицает профессор ,«поистине, нео-жиданные трюки выкидывает история, ошарашивая горячия, но невежествен-ные головы.»

Переходя к вопросу об «уничтожении эксплоатции», он заявляет, что это уничтожение «испытано 97% населения на своей шкуре.»

Добивались 8-ми часового рабочого дня, а теперь работают 16 часов и получают за это Ѵ8, г/4 фунта хлеба.»

Из семи дней в неделю крестьянин должен отдавать «коммунистической барщине» 3—4дня в виде выполнения безчисленных повинностей: «дровя-ной, сплавной, гужевой, подворной, окопной, строительной, хлебной.молочной, мясной, яиичной и т. д. Под видом «субботников» и «сверхурочных» работ рабочого заставляют работать 12—14 часов. А сверх них, придя домой, он сам должен варить, добывать и колоть дрова, копать летом на огороде, шить, убирать жилище и. т. д., ибо пойтн в ресторан, на рынок, в кафе он не может за отсутствием их и неимением денег.»

«Энергии тратится пропасть. Питание же состоит из г/8, х/4, Ѵг фунта хлеба н жидкой каши. Весь заработок его в 1918—20 гг. колебался от 2—5 рублей золотом в месяц, теперь он колеблется от 3—8 рублей.»

«В то же время, как и теперь, верхи жили «на славу» и копили капиталы. Они сами «не сеяли и не жали, но усиленно собирали в житницы». В насто- ■ ящее время 30 миллионов крестьян умирают с голоду, остальные задавлены тяжестью неимоверно многочисленных налогов, рабочие непосильной работой и нищенской платой (3—8 руб. золотом в месяц), а верхи и новая буржуазия, вышедшая главным образом из коммунистов и кругов им близких, сколотили и сколачивают весьма солидные капиталы и кладут начало буду-

щим банкирским домам и солидным капиталистам»......

«Вместо уничтожения эксплоатации, революция создала еще небывалую экплоатацию, настоящее крепостничество, в одной из худших форм — в форме государственного рабства.—

Если есть люди сомневающиеся и вэтом, то Сорокин им советует«простой способ проверки»: поехать в С. С. С. Р., посмотреть лично положение дел и •особенно сделаться рабочим. «В одну две недели Фома неверующий поймет прав ли я или нет», говорит он.

Во время революции неустанно кричали о свободе. Она, эта свобода была особенно прокламирована коммунистическими вождями, которые собственно и поймали на эту приманку головы невежественных людей. Во что же вылилась в действительности эта «коммунистическая свобода»

Оказывается, «область опеки, регулировки и вмешательства власти стала безпредельной, врываясь в сферы самых интимных отношений.»

Каждый шаг свободного гражданина советской России с момента его рождения и до самой смерти находится все время под строгим контролем власти. Последняя указывает, «что должен гражданин есть и пить, что делать, какой профессией заниматься, как и во что одеваться, где жить, куда
 

ехать, чем развлекаться, что и как думать, что читать и писать, во что верить, что хвалить и порицать, чему учиться, что издавать, что говорить, что иметь и т. д.

«Люди обращены там в манекенов, которых дергают, но сами они не могут определить свое ловедение.»

«Я, пишет профессор, «часто завидовал домашним животным: их хоть в стойле предоставляют самим себе, а граждане С. С. С. Р. не имеют и этой свободы — в их «стойло» даже ночью то и дело врываются «регулиров-щики» и «наводят свой учет и контроль», часто кончавшийся тюрьмой или свободой смерти.»

«Тюрьмы переполнены, как никогда, и не столько' «буржуями», сколько крестьянами и рабочими. Целыми стадами гоняют людей на сотни повинностей. Печать сведена к уничтожению всех книг и газет, кроме правительствен-ных; собрания — к правительственной ловинности для выслушивания оче-редной порции коммунистического «оратора»; союзы в фикцию и т. д. и. т. д.

«Словом, заканчивает он, лолучилась такая свобода необузданного самодурства власти и безпросветного рабства населения, что граданин С. С. С. Р с полным основанием может завидовать свободе рабов, последние действи-тельно были свободнее.»

Теперь о второй приманке большевиков, которую они бросили в толпу солдат, рабочих и крестьян. Я говорю о «мире».

«Мир во что бы то не стало» был одним из самых боевых лозунгов в большевистской программе.

«На деле, — пишет Сорокин, — из мира получилась зверская и безжа-лостная война, безпощадная и безсердечная в течение трех лет после того, как остальные народы перестали воевать. Миллионы жертв, разрушенные города и села, взорванные мосты, развороченные пути, опустошенные нивы, замолкшия фабрики, кровью орошенные равнины России — свидетельства

этого «мира»...... Едва ли бы и сам дьявол сумел бы злее насмеяться

над этим «миром».

Мне может быть возразят, что это было, и что теперь наступил наконец мир и для граждан обезпечена на долго спокойная жизнь, но оказывается, это далеко не так. Войны сейчас правда нет, но остался «милитаризм, прони-зывающий всю жизнь русского народа». Даже современная демобилизованная армия больше, чем армия мирного времени старого правительства. Эта армия поглощает чуть не весь бюджет государства (1200000000 пз 1800000000)».

«В трехчленной формуле октябрьской революции», пишет профессор, «сто-ял на ряду с «миром» и «свободой» еще третий лозунг — хлеб. Населению были обещаны «кисельные берега» и «молочные реки», сытость, довольство,

«курица в суп». Вместо этого русский народ накормили: .....свинцовой

пулей, корой, травами, глиной, жмыхами, дурандой, и в качестве дессерта ----мясом своих детей......

«Россия стала страной каннибалов, трупоедов, воскресли средневековые кошмары. Россия же стала великим кладбищем сотен тысяч трупов, улиер-ших от голода и разбросанныхпо ее лесам и лугам, городам и селам...
 

«Таков хлеб, которым накормила революция русский народ......

Профессор далее указывает, что «революция провозгласила принцип автономии народов, областей и децентрализацию, и на бумаге она как будто провела свои обещания. Действительно, — на месте Россипской Империитеперь числится ряд автономных советских республик н областей. На деле же Россия сейчас централизована гораздо сильнее, чем раныле. Всем и вся управляет Москва, даже не Всероссийский Центральный Испол-ннтельный Комитет, не Совнарком и даже не Р. К. П., а «Политб юро Россий-ской Коммуннстической Партии» в составе 5 человек. Сюда стянуты все провода управления и отсюда исходят все «токи» властн. Остальное — про-стые нсполнители приказов этой пятерки.»

Такнм образом революция, прикрывшись «архиавтономными лозунгами и вывесками» довела лишь до предела все дурные стороны старого режима и построила свою власть на безконечном деспотизме, тирании и полноли без-правип.

Коммунистическая революция выдвинула своим лозунгом — разруше-ние капиталистического строя. Проследили же ее работу н в этой области.

П. Сорокнн свидетельствует, что деятельность большевпков в этом на-правленип выразилась:

1. В разрушении средств производства и обращения.

2. В установку на место частного каппталпзма худшей формы последняго — капитализма государственного.

3. Наконец, в попытке возрождения разрушенного частного капиталнзма.

По первому пункту своей деятельности, т. е. в деле «разрушения средств производства п обращения» большевики превзошли всякия предположения. «Мы современники и актеры этих восьми лет,» говорит П. Сорокин, «предста-вляем то поколение, которое в восемь лет умудрилось промотать 75% всего достояния, накопленного предыдущими поколениями.»

За эту «гульбу» за этот «безшабашный разгул» большевиков грядущия поколения долго будут расплачиваться усиленным трудоли; на их плечи «ляжет тяжелыли грузом» грехи отцов и дедов.

«Мы сейчас много слышим», продолжает он, «от ряда напв-ных пли лицемерных иностранцев об улучшенин экономи-ческого положения России. Если суднть об этом по виду Москвы и Петербурга, изучаелюму из окон отеля или со слов любез-ного правительственного «гида», такой вывод будет естест-в е н н ы м .»

От этого он, однако, ничуть не делается верным.

Верньш было и остается утверждение, гласящее: за годы революции народноехозяйствоРоссииразрушено «вдрызг».

«Оно продолжает разрушаться и сейчас.»

«Нижеследующия данные — взятые из оффициальнои статпстики четко рнсуют положение дела.»
 

Сельское хозяйство:

Посевная площадь по сравнению с довоенной норлюй — уменьшилась на 60%.

Урожайность пала на 50% и продолжает падать.

«Мудрено ли поэтому,»замечает П. Сорокнн, «что вместо 7009331 600 пуд. валового сбора всех зерновых хлебов и катрофеля (в переводе на зерно) в 1913 г. и 4498507000 пудов чистого сбора на территории современных советских республик, было собрано в 1922 г. 1800000000 пудов.

«Россия раныие вывозившая заграницу 650 милл. пудов, теперь голодает, вымирает и дошла до людоедства......»

Животноводство:

Крупный рогатый скот сократился на 50%—60%.

Число свиней на 60%, овец на 70%, лошадей на 50—60%. Племенные разсадники уничтожены, производители1 седены. 30% всех крестьянских хозяйств без лошадей.

Сбор льна в довоенное время был 31,9 мнлл. пудов, тепер — 1,5 милл. пудов.

Сбор хлопка равнялся раныие 12 милл. пудов — тепер 0,7 милл.

Свеклосахарная промышленность в еще худшем положении: посев-ная площадь свеклы уменьшилась на 75 %, производство сахара на 95 %.

Жизнь в Советской России далеко «не сладкая».

Сборшерсти составлял раньше бмилл. пудов—теперь0,6милл. пудов.

Сбор пеньки равнялся раньше 20 милл. пудов — теперь 3 милл.

Сельско-хозяйственных машин производилось раньше на 44,8 милл. рублей — теперь на 3,1 мнлл. рублей.

Промышленность.

Раньше продукция всей промышленности равнялась 4,5 миллиардам руб. — теперь 650 миллионам руб., другими словами 15%.

Переходя к отдельным отраслям промышленности, можно отметить сле-дующия данные:

Добыча угля раньше равнялась 1,8 лшллиардам пудов — теперь 0,5 миллиардов пудов.

Добыча нефти составляла раньше 526 миллионов пуд. —теперь 230 мил-лионов пудов.

Выплавка чугуна раньше равнялась 249,4 миллионов пудов — теперь 7,5 миллионов пудов.

Добыча железной руды раныие составляла 550 мпллионов пудов — теперь 13 миллионов пудов.

Добыча меди составляет лишь 6% довоенной нормы.

В хлопчато-бумажной пролиышленности работает лишь 12% вере-тен в сравнении с довоенной нормой.

Химическая пролиышленность составляет лишь 15% довоенной.

Льняная промышленность сократилась на 75% и вернулась к норме 50—60 годов XIX века.
1 На конских заводах лучшие производнтели-жеребцы были разстреляны за «буржуйность.
 

Добыча золота равнялась раньше 3774 пуда — теперь 84 пуда.

Добыча платнны составляла раньше 299 пуд. —теперь 12 пудов.

Эти все цифры говорят сами за себя и добавлять к ним нечего. Промыш-ленность России разрушена и для возстановления ее понадобятся многие годы и усиленный труд.

Транспорт, о котором большевики пишут, что он «налаживается» можно характеризовать следующими цифровымн данными:

Раньше мы имели 19000 паровозов —теперь 7000 Раньше мы имели 437000 вогонов — теперь 195000

Государственные фпнансы выражалпсь в квадрнльонах, которыхна-счнтывалось до трех. Переводя жевсю эту «бумажную лавину» квадрильонов на золотые рубли, получится всего 40 миллионов золотых руб.

«Таково», замечает П. Сорокин, «все национально-денежное богатство России. Денежная норма на душу составляет теперь 1% довоенной денежной нормы.»

Большого обннщания трудно себе представнть.

Торговля по сравнению с довоенной ннчтожна.

Ввоз из заграницы составлял раньше 1139600000 руб. после революцип — 248500000 рубл.

Вывоз за границу раньше равнялся 1501400000 — после революцип 20200000 руб.

Из этих цнфр легко сделать заключение, что населению С. С. С. Р. жнвется более чем тяжело. Положение его ужасное, оно увелнчивается еще массою на-логов и повинностен, а также и ничтожной заработной платон. Рабочий раньше получал в месяц 21 руб. 50 коп. теперь от 2 до 7 рубл. в тот же месяц.

Недурны результаты хозяйннчания рабоче-крестьянской властп.

Действнтельно преподнесла «рай земнон».

«Грандиознейшее обнищание страны и вымирание, наступившее в итоге «коммуннзации», рост крестьянских возстаний, грозившнх властн, «ппшет П. Сорокин», заставили последнюю в 1920 г. сделать первый шаг назад: провозгласить вместо коммунпзма государственнын капиталнзм, представ-ляющий, якобы, высшую форму капиталнзма.»

Таким образом большевнки перешли ко второму пункту своей деятельностп в области капитализма, т. е. к установке на место частного капита-лизма худшей формы последняго — капиталнзма государственного.

Большевнки обявнлн государственнын каппталнзм высшей форлюй капи-тализма.

Профессор по этому поводу замечает: «Я не знаю, цпннзмом илн невеже-ством обясняются подобные заверения. То, что у нас введено под пменем государственного капитализма, представляет буквальное повторение хозяй-ственной системы древнеп Ассиро-Вавнлонин, древняго Егнпта, древней Спар-ты, Римской Империи периода упадка (III—V век по Р. X), государства Ин-ков, Перу, иезуитов, системы, не раз нмевшей место в историн древняго Китая, например при Ван-ан-Шп п др., древней Японии, спстемы близкой к
 

состоянию ряда государств Ислама, бывшей не раз в историн Персин, Индии и т. д.»

«Эта та примитнвьая система, несравненно более древняя чем частный капитализм, наступавшая обычно в период декаданса, войн и обнищания, в силу тех же услоий долженствовавшая наступить и у нас, была обявлена «высшей формой капитализма» (см. речь Ленина о продналоге)».

«Невежественные и трагические шутники», восклицает профессор социо-логии.

«Мудрено ли», продолжает он, «что вместе с ней рабочие и крестьяне попали в то же положение, в каком они были всегда при такой системе: в положение рабов и крепостных Египта, рабов и илотов Греции, колонов и закрепощенных ремесленников Рнмской Империи, индейцев государства иезуитов, безправных рабов государства Инков и т. д.»

«По сравнению с этим положением государственных крепостных, положение рабочого в буржуазном обществе явилось и с материальной, и правовой, и моральной стороны — недосягаемым идеалом. Рядом с этим результатом неизбежно явилось и второе следствие этой наихудшей формы капитализма: дальнейшее падение производительности труда, дальнйшее обнищание и вымирание.

В нтоге и «слепые вождн болылевизма поняли это и вынуждены были снова сделать шаг назад. Так началась нх деятельность, помеченная в третьем пункте, именно попытка возрождения разрушенного частного капитализма.

Большевики ввели т. н. «новую экономическую политику», которая признала снова частный капиталпзм.

«Началось», пишет по этому поводу П. Сорокин, «усиленное заигрывание и зазывание частного капптализма; сотни приманок были пущены в ход, что-бы привлечь его: и аренда и концессии и архиростовщические проценты и приз-нание долгов и всякия гарантии, — словом началась распродажа России оп-том н в розницу — с целью прнвлечения (нностранного) капитала.»

Большевикам пришлось и приходнтся возводить то, что их собственными же руками было разрушено, «но разбойники», замечает он, «редко могут стать организаторамн хозяйства. Изгнанный капитал, несмотря на все приманкп, не идет. Понстине, большого банкротства коммунизма трудно вообразпть.»

Такое же банкротство произошло и с диктатурой проелетариата. Россия страна земледельческая и большинство ее населения состаляют крестьяне, которые по своей сущностн относятся к мелким собственникам. Пролетариат в буквальном смысле этого слова ограничивался в России 3—4% всего населения и потому, если бы такая диктатура и осуществилась бы, то она была бы тиранией меньшинства над большинством. Однако, фактически и этого не было.

«В 1917—18 г. г.» пишет П. Сорокин,» мы имели власть, составленную из «ип*е!1ес*ие!$», из лиц, никогда не работавшнх на заводе или на поле, вышедшнх из средннх буржуазных классов (Ленин, Троцкий-Бронш-
 

тейн, Зиновьев-Апфельбаум, Красин, Чнчерин и т. д.), но опиравшихся на стихийное движение значительной части армии, крестьян н рабочих. Став во главе движения, мастерски используя усталость от войны, недовольство от ухудшения материальных условий, желание отобрать помещичьи земли, — онн были вынесены на верх этими массами.»

«Наученные опытом, зная непрочность своего положения, они с первых же дней захвата власти принялись за организацию армии своих преторианцев. Создав аппарат насилия и террора, в внде Чека, они тем самым поло-жили начало тирании над массами.»

Таким образом уже с 1919 г. власть «стала простон тиранией, состоящей из безпринципных интеллигентов, деклассированных рабочих, уголов-ных преступников и разнородных авантюристов.»

Вместо «диктатуры пролетариата» получилась диктатура авантюристов над народом, и исчезновение самого пролетариата в силу разрушения н закрытия фабрик и заводов» —......

Ясно, что то же самое должно было случиться и с 111-нм Интернационалом. Ведь Интернационал является «мировым обединением трудящихся для создания нового мира, основанного на новых началах.»Однако на деле полу-чилось совсем другое. «Во первых, пишет_ Сорокин, странное сужение обема лиц и групп, могущих быть его членами.»

«Если,» говорит он, «I Интернационал допускал всех социалистов даже анархистов в начале; I И-ой Интернационал — уже только социалнстов и то только определенного толка, выкинув анархистов и другия группы за борт и сузив т. обр. свой базис по сравнению с первым, то III Интернацио-нал еще более ограничил слои, могущие входить в его состав.»

«Не только простые смертные — не социалисты, не только анархисты, не только все социалисты не комлиунисты, но даже ряд коммунистических групп не могут войти в лоно этой церкви.» Оказывается — 99,9 населения — еретнки и недостойны блогодати Зиновьева — пророка и Маркса — Аллаха. Недурнои Интернационал!

Так обстоит дело с количественно-обемной точки зрения. «С качествен-ной же стороны», замечает профессор, «III Интернационал представляет инстнтут, сеющий на деньги русского народа семена ненависти и зверства по земному шару.»

«Сточки зрения его состава—это в огромной части скопление авантюристов и циников всех стран, заннтересованных в хороших синекурах н в приобретении власти, не стесняющихся в средствах, руководствующихся заповедью: «все позволено», хорошими словами прикрывающих свои уголов-ные задания и довольно ловких в деле пспользования недовольства масс».

«Я не могу», говорит он, «ждать спасения человечества от международного союза бандитов. По той же причине не могу ожидать его и от ИИИ-го Интер-национала.»

«Таков сжатый бухгалтерский подсчет новых «завоеваний велнкой рево-люции», заканчивает он, «радуйтесь, господа апологеты этой прожорливой
 

особы! Что касается меня — я возвращаю билет на вход в ее лоно и отказы-ваюсь от чести быть ее рыцарем.»

«Моии «бухгалтерский» баланс «завоеваний» не только нашей революции, но и всех «великих» по пролитой крови революций привел меня к определенно-му итогу, гласящему:

«Величайшими эпохами реакции в истории любого народа являются эпохи глубоких революций, и величайшимн реакцио-нерами — величайшие днктаторствующие революционеры.»

Помимо колоссального материального ущерба, большевики принесли с собою населению России и еще большое разрушение в смысле морального и умственного его состояния.

Преступность развилась необыкновенно и что раньше казалось преступле-нием теперь принимается, как обыденное явление.

«В Петербурге,» говорит П. Сорокин, «было по меньшей мере 327 тысяч (22% населения) воров, кравших в форме карточки общественное достояние, вырывавших последний кусок хлеба из рта ближняго.»

«В Москве таковых было 1000000 т. е. 70% населения.

Далее он приводит официальную статистику уголовного розыска г. Москвы, дающую не преувеличенную картину.

«Если принять коэффициент каждой группы преступлений за1914 г. «говорит, он, «за 100, то движение преступлений за 1919—20 г. г. в Москве выразится в таких цифрах:

кражи ............... 315 т. е. в 3,15 раз больше

вооруженный грабежь 28500 т. е. в 285 раз болыие

простой грабежь...... 800 т. е. в 8 раз болыне

покушений на убийство 1600 т. е. в 16 раз больше

убийство.............. 1060 т. е. в 10,6 раз болыне

присвоение и растрата . 170т. е.в 1,7 раз болыне

мошеничество ........ 370 т. е. в 3,7 раз больше

«Не правда ли веселенькия цифры? спрашивает профессор, и предлагает: Идемдальше. По данным Народного Комиссариата Путей Сообщения за 1920 г. зарегистрировано на железных дорогах 17000 хищений багажа. Похищено 1098000 пуд. груза, т. е. в месяц пропадало 100 тыс. пудов. Короче, по сравнению с довоенным временем хищения увеличились в 150 раз!»

«Прибавьте к этому,» продолжает он, «мошенничества с пайками, под-делывание ордеров, незаконные получки, безпринципную спекуляцию, небы-валое грандиозное взяточничество, достигшее фантастических размеров, кражи из продовольственных складов, присоедините сюда сотни тысяч про-извольных «национализаций», реквизиций агентами власти в свою пользу, тысячи и сотни тысяч «легальных убийств» и разнообразных злоупотреб-лений от обыска до убийства, невероятно возросшее число грабежей, налеты на квартиры, тысячи изнасилований, кражи из домов, с полей, огородов, массовый рост уголовного бандитизма н т. д. и т. д. и т. д. и вы поймете, почему не является преувеличенным квалификация России за зти годы, как «клоаки преступности».
 

Ту же деморализующую роль сыграла коммунистическая власть и в обпасти половых отношений.

«Отдельные ее члены», пишет Сорокин, « и вплоть до лиц занимавшнх очень высокие посты в Народном Комиссариате Просвещения взялись за борьбу «с мещанско-буржуазным предразсудком» путем публичного раз-вращения институтокь и гимназисток......»

«В итоге этой «политики» и всей обстановки, молодежь начала жить поло-вой жизнью раныне, чем по физиологическим условиям это можно делать безнаказанно, вольность приняла здесь огромные размеры, эксцессы приняли массовой характер, преступления и злоупотребления — также, а в связи с этим — и половые болезни. Особенно огромна была роль в этом деле коммунистических союзов молодежи, под видом клубов устраивавших комнаты разврата чуть не в каждой школе. Большое значение имели и «дет-ския колонии», «детские приюты», «детские дома», где вольно и невольно дети развращались.»

«Мудрено ли поэтому», задает вопрос профессорь, «что дети двух обсле-дованных колоний в Царском Селе оказались сплошь заражеными гонор-реей. Летом этого года один врач мне разказывалтакой факт: к нему явилсямальчик из колонии,зараженный гонорреей. По окончании внзита, он положил на стол миллион рубпей. На вопрос врача,*откуда он взял деньги, мальчик ответил спокойно: «У каждого из нас есть своя девочка, а у девочки есть любовник-комиссар.» — «Эта бытовая сцена», заключает профессор, «довольно верно рисует положение дела.»

А вот еще цифровые данные.

«Девочки прошедшия через распределительный центр Петербурга, откуда оне распределяются по колониям, школам и приютам, почти все оказались дефлорированными, а именно из девочек до 16 лет таковыми было 96,7%, из девочек до 9 лет — 8%.»

Взрослые в половом отношении также не далеко ушли от молодого поко-ления.

«Подтверждением сказанного», говорит Сорокин, «служат цпфры раз-водов и продолжительность браков с одной стороны, сильное распадение семьи — с другой.»

«Одним из результатов такой половой вольности является громадное рас-пространение венерических болезнеп и сифилиса в населении России (около 5% новорожденных — наследственные сифилитики, около 30%> населения заражены этой болезнью)».

«Рядоли с этим количественным ростом иреступности», пишет он, «мы видим ее качественный рост: переходь от некровавых и не сади-ческих форм преступности к кровавым и зверским.»

Выше в этои главе я приводил несколько оппсаний подобных зверств и проявления садизма у большевиков, здесь я привожу впечатление П. Сорокина.

«Люди озверели и свои жертвы убивали не просто, а с изощренными пыт-ками, прежде чем убить пленннка, его подвергали десятку пыток: обрезали уши, вырезывали у женщин груди, отрубали пальцы, выкалывали глаза,
 

вбивали под ногти гвозди, отрезали половые органы, иногда закапывали жертву в землю, привязывали ее к двум согнутым деревьям и медленно разрывали, защемляли органы и т. д. и т. д.

На наших глазах воскресло средневековье! Оно воскресло и в факте коллективной ответственности. За преступления одного убивали десятки и сотни лиц, не имеющих к нему никакого отношения. За покушение на Ленина, Урицкого и Володарского были разстреляны тысячи людей. За одного «бандита» делалась ответственной вся его деревня и нередко сжигалась артиллерией целиком. За виновного члена семьи разстреливались последние. За выстрел в агента власти убивались десятки «заложников», сидевших в тюрьмах обширной России и т. д.»

«Наконец о моральной деградации говорят и многочисленные случаи людоедства и даже убийств с целью пожирания убитого». —

Недурные результаты достигнуты революцией в области моральных идеа-лов — далыне итти уже некуда!

В области умственного развития населения болыневики также пошли на несколько десятков лет назад, разрушив все, что было сделано в этом направлении прежним Царским правительством.

Сколько было криков и нападков на старую власть за ее якобы равно-душие к делу общого образования населения и казалось бы естественным, если бы новые революционные лравители взялись бы за просвещение всего народа. Однако одно было кричать и критиковать и совсем другое проводить в дело и созидать.

На созидательную работу болыневистския шайки вообще не пригодны, а в деле просвещения тем более, так как эта область всегда была чужда раз-бойникам, ворам и авантюристам.

Наивны были те иностранцы, которые поверили широковещательным радио большевистских заправил о том, что они во главе с просвещенным Луначарским сделали чудеса, и что безграмотность ликвидирована и образо-вание народа поднялось на громадный уровень.

Все это была сплошная ложь! Десятки корреспондентов врали, сообщая, что в каждом доме «клуб», в каждой избе читальня, в каждом городе «уни-верситет» и, что во всей России сотни тысяч «внешкольных», «подшкольных» и «дошкольных» образовательных учреждений, приютов, колоний, очогов, детских домов, садов и т. д.

«Нужно ли говорить,» пишет П. Сорокин, «что все это фикция, одно бу-мажное изобретательство, невозможное дедуктивно для голодной страны и не соответствующее сути дела фактически.

«В действительности за эти годы произошла не «ликвидация безграмотности», а «ликвидация грамотности», не расцвет школы, а ее разрушение, не прогресс науки, а ее декаданс, не культур-но-просветительный подем, а деградация.»

Сделав такой вывод профессор предлагает обясниться и начинает с годового бюджета советской республики. Он пишет, что последний на 1923 г. «был исчислен в 1 800000000 золотых рублей.» Из него на военное дело
 

было ассигновано 1200000000 (мы не мшиитаристы), на все остальное 600000000 руб., нз коих на все дело просвещения отводилось......24000000.

Тогда как «из 3-х миллиарного бюджета 1913 г. на народное просвещение уходило около 400000000 настоящих золотых рублей.»

Другимн словами большевики на просвещение уделили из своего бюджета (1800000000) в 10 раз меньше, чем прежнее правительство из своего (3000000000), а по размеру самой сум.чы почти в 20 раз меньшую.

«Не будет удивительным поэтому», замечает профессор, «что в феврале 1923 г. власть решпла закрыть все высшия учебные заведения России, кроме пяти на всю страну.»

«И только энергичное вмешательство профессуры помешало осуществнть эту радикальную «ликвидацию высшей школы».

«Сам Луначарский в октябре 1922 г. признал, чточисло лиц, кончивших высшия школы сократилось на 70%, средния на 60%, низшия — на 70%.»

Такого разгрома история русской науки и школы не знала.»

Поистине трудно даже определить, какая из школ потерпела больший ущерб. Явления более или менее сходны между собой. Везде полное отсутствие средств, т. к. правительство перевело все школы на «местные средства».

Нет и преподавательских сил, которые разбрелись по разным направ-лениям, спасаясь от голода и нужды.

Гнетущая слежка и насильственное внедрение идей коммунизма совершенно лишают школы своей самобытности и внушают к ннм у населения отвра-щение.

В низших школах отмена преподавания Закона Божия привела к тому, что крестьяне не отдаюттуда своих детей, в средних школах непрестанно следуют реформы одна другой глупее; в высших — было обявлено, что «свобода научной мысли» — предразсудок, что «все преподавание должно вестить в духе марксизма и коммунизма.»

Всего не перечислишь и нет пределовтому деспотизму и тупоумию, которое было проявлено коммунистами в деле просвещения народа.

Поэтому вполне понятно, что школы были закрыты. Теперь их помещения ремонтируются для ■—— винных лавок, кабаков, игорных клубов и т. д.

То же самое произошло и с разными дошкольными и внешкольными учреж-дениями, народными университетамп, библиотеками, детскими колониями, приютами, садами и т. д.

«За отсутствием кредитов» почти все они закрыты, дети вышвырнуты на улицу, библиотеки либо расхищены либо не функционируют, народные уни-верситеты погибли.»

«На военное дело,» замечает П. Сорокин, «у большевиков есть средства, есть также средства на богатые оклады спецов, на подкуп лиц, газет, на внешнее содержание свонх дипломатических агентов и на финансирование «Интернационала Д« 3», а на народное образование— нет!

((Поистине недурные ревнители народного просвещения!

Все их фиговые листки сдуты временем и они стоят теперь оголенные в роли......кабатчиков и содержателей игорных домов.
 

Это более им к лицу и более характеризует их как просветителей.»

В заключение П. Сорокин предлагает «г. Горькому, Барбюсу, Б. Шоу и многим другим «ипиеииесеиеиз» проверить правильность сказанного, а про-верив и найдя все верным, подумать и ответить себе: не играли ли они роль наивных дураков или вредных идеалистов, распевая гимны «вождям коммунизма?» Не причиннли ли они ряд обективных зол, исходя из высоких субективных мотивов? Не ввели ли они в заблуждение многих и многих веривших нм, когда они гасителей духа возводили в ранг «осво-бодителей человечества», антропоидов — в сверхчеловеки, проходимцев истории — в героев, темных дельцов —в вождей .нового мира?»

«Серьезно подумать об этом ■— долг каждого честного и уважающого себя писателя.»

Необходимо об зтом же подумать и многим иностранцам, опрометчиво делающим своп заключения и помещающим свои статьи на столбцах евро-пейских газет.

Если они не хотят, чтобы о них думали как о людях продавшихся, то пусть онн не верят «втнраниям очков» и «парадам» устроенным специально для них большевиками.

«Кто будет изучать русскую жизнь, повторяет Сорокин, из окон отеля, купэ вогона и со слов любезных с нностранцами оффициальных «гидов», может всегда написать очередную блогоглупость на эту тему •— одну из мно-гпх, которые нам пришлось уже читать с горькой улыбкой — »

Одну из главных духовных областей каждого народа составляет его религиозная жизнь, а потому и она не могла остаться без внимания новых правнтелей, которые и в данном случае обнаружили свой разрушительный зуд.

Они принялись за насаждение «религии разума» в противовес по их мне-нию бывшого «релнгиозного мракобесия». Из их уст полились снова громкия -слова, под эгидой которых она начали проводнть свои хищнические планы.

Церковь — «институт, создаиный для эксплоатации народа», социальная роль религии своднтся к «одурманиванию народа жрецами в интересах правя-щнх—классов.»

Вот лозунги большевиков, с которыми они принялись за разрушение православных церквей. Последнее выразилось в ограблении церквей, в процессах против церковнпков, в аресте патриарха Тихона, в разстре-лах священников во главе с митрополитом Вениамином, в насильствен-ном захвате церковного управления в виде создания «Жпвой Церкви» и «Высшого Церковного Управления».

Все эти преследования духовенства и населения являлись сплошной прово-кацией и не нмели никакой почвы под собой.

Так например по поводу ограбления большевиками всех церквей П. Соро-кин пишет:

«Измышления власти о том, что духовенство и паства не хотели давать церковные ценности, — голодным — сплошная ложь. Этот вопрос никогда не возбуждал никаких споров в церкви. Спор шел лишь о том, можно лн
 

давать эти ценности правительству, не пойдут ли оне на совсем иные цели. Верущие хотели реализовать их сами и сами раздать полученную пищу голодным. Соглашались они делать это и через «Ара» или другия организации, внушающия доверие. Дать же ценности в руки власти — не хотели и вполне основательно. По практике знали, что голодным достанутся крохп, а большая часть будет разворована, или потрачена на Интернационал, подкуп агентов, агитацию в других странах и т. д.

«Голодные былн лишь блоговидным предлогом», говорит Сорокин, «церковные ценности былн нужны самим большевнкам, и отсюда вся бешенная кампания власти, весь поток ее лжи, наветов, измышлений, которым в России никто не вернл и не верит.»

Не меньшей подлостью и цпнизмом отличались действия большевнков при захвате ими церковного управления.

«Этому», пишет Сорокнн, «мешал патриарх Тихон. Он был аресто-ван. Но ареста мало, нужно его отстранить. Тогда был пущен в ход отвратительный шантаж человеческой кровью: посланы были к нему несколь-ко ренегатов-священников с требованием, чтобы он отказался от своей власти — если он не отказажется, — 11 приговоренных к разстрелу москов-ских священников будут казнены, если откажется •— будут помилованы____

«Кошмары из «Бесов» Достоевского менее ужасны,чем этот ультиматум. Тихон не отказался......

«Он, лишенныи свободы и возможности управлять, указал, что шанта-

жисты могут овладет патриаршей канцелярией......и только. Из этого была

создана легенда об отказе патриарха Тихова, о передачи власти «Высшему Цер-ковному Управлению», самочинно созданному пз этих священпиков-шан-тажистов с прибавлениели к ним ряда таких же «прохвостов».

Вот изэтого то сброда большевикп н думалн создать«ЖнвуюЦерковь», кото-рая должна была выполнпть функции разложения «Православной Церквн» н превратпться в «агнтотдел» коммунистической партии.

«Я знаю лично», говорит П. Сорокин, «большпнство главных деятелей этон «Жнвой Церкви» и «Высшого Церковного Управления». Кроме одного нли двух лиц — все онн морально нпзкие людн, безпринципиые карьернсты, с рядом постыдных действий в прошлом, короче, типпчные проходимцы.»

Таково вкратце соверменное состояние России и ее населения.

Большого ужаса представить себе нельзя.

Все мы русские, в том чнсле п я, чудом или блогодаря случайности избежавшие общей участи своих соотечественников, не раз разсказывали многим иностранцам обо всем только что изложенноли, но последние отно-сились недоверчиво и недоумевали: если все это так, то каким образом подобная власть может держаться до сих пор в Россин. Надо думать, что и теперь, ознакомившись с содержанием этон главы, западно-европейский читатель задасттот же недоумевающин вопрос. Ему будет непонятно такое положение дела, а вместе стем это вполне обяснимо и ничего загадочного не представляет. Вот что по этому поводу говорит П. Сорокпн.

«Причины этого «странного» положения таковы.»
 

«Во первых из личного опыта каждому должно быть известно, (социология устами Спенсера показала это), что неболыиая, но хорошо организованная группа может управлять другой группой в десятки раз ее превосходящей по числу. Отряд полицейских в 20 человек может разогнать толпу в несколь-ко тысяч. Дисциплинированная воинская часть побеждает гораздо более численную, но плохо вооруженную и дезорганизованную армию. Исторический пример дает Герцог Альба с 10-тысячной армией испанцев властвовав-ший над 3-х миллионньш населением Нидерландов. Армия большевист-ских «преторианцев» в несколько десятков тысяч способна властвовать и наспловать многомиллионную массу. Это делать было тем легче, что к зтому времени (1919 и позднейшие года) пролетариата в городах почти не стало; с развалом промышленности состав его сократился в 4-5 раз. Получилась диктатура пролетариата без пролетариата, массовые выступления его стали невозможными. Многотысячный пролетарский кулак перестал сущест-вовать.»

«Еще безсильнее оказалась деревня. Население России, разбросанной на Ѵв части земного шара, распылено, очень редко и потому не в состоянии организо-ванно выступить сразу и действовать планомерно, это затруднялосьитем, что печать была захвачена властью. Она же захватила почту, телеграф, пути сооб-щения и общения. Присоедините сюда факт умелого обезоружения населения в 1918 г. и тогда будет легко понять, почему крестьянския движения вспыхивали неорганизованно без взаимной связи, почему, несмотря на их колоссальную численность, власть легко могла подавлять их. Один и тот же отряд сегодня расправлялся с одним селом, завтра перебрасывался за десятки верст, послезавтра на новое место, и таким путем мог подавлять десятки возстаний. Армия же «усмирителей» в несколько десятков тысяч легко рас-правлялась со многими миллионами.

«С другой стороны,» замечает Сорокин, «надо отдать должное власти. Она проявила громадную энергию в организации карательных отрядов. Питая их сытно за счет населения, предоставляя им свободу грабить и насиловать, ежечасно гипнотизируя их своей агитэимей, она связала их в единую, крепко сплоченную группу «преторианцев» и связала судьбу и блогополучие последних со своей собственной судьбой.»

В настоящее время армия «преторианцев» — «отряды особого назначения» — насчитывает в своем ряду около 400000 человек. Она хорошо снабжена, вооружена и пользуется многими привилегиями. Состав этой армии самый разнообразный, но подавляющее большинство в ней инородцев и иностран-цев. Основным кадром служать китайцы и латыши, затем идут всевоз-можные дикия народности России — киргизы, башкиры, и наконец, иностран-цы из числа бывших пленных венгров, германцев, австрийцев и бол-гар. Все это безусловно материал преступный, имеющий в прошлом уго-ловную ответственность и всем им поэтому терять было нечего.

После этого пояснения возможно и иностранцы наконец поймут, почему большевистская власть держится еще до сих пор, несмотря на то, что 97% всего населения глубоко ненавпдит и презпрает ее. Это ненависть населения
 

ярко выражастся в постоянных возстаниях, как среди рабочих, так и, главным образом, среди крестьянских масс.

«Уже к началу 1919 г., пишет профессор, произошел отлив народных масс от власти и начались рабочия и крестьянския возстания. Диктаторы, вместо удовлетворения желаний масс, перешли к необузданному усмирению их посредством своих «преторианцев.»

«Начался террор.»

«Наивны те люди, которые думают, что этот террор был направлен только против буржуазных классов.»

«С полной готовностью нести ответственность за свои слова, я утверждаю,» заявляет Сорокин, «что он не в меньшей, если не в большеи степени пал на рабочих и крестьян. Так как большинство советов, избранных в 1918 г. трудящимися, оказалось антибольшевистскими, то зти советы были разогнаны, избранные депутаты арестованы.»

«Рабочия собрания и митинги, проникнутые оппозиционны.ми настроениялш к правительству, закрывались, не допускались, а наиболее видные члены их арестовывались. Тоже произошло и с крестьянскими сездами.»

«Влед за арестами пришла и полоса разстрелов, индивидуальных и массо-вых. Последние приняли форму настоящей войны с деревней. Села и поселки окружались военно-преторианскими частями, громились, сжигались артилле-рией, а вслед за «завоеванием» их наступала массовая экзекуция в форме разстрелов «зачинщиков» или в форме разстрела одного из каждого десятка лиц.»

Таково положение на внутренних фронтах России ■— оно было и продол-жается до сегодняшняго дня. Русский народ не может примириться с ино-родческой властью преступников и непрестанно ведет борьбу против своих поработителей. Не его вина, что массовые возстания не дают желанного резуль-тата, неудачи их лежат в неорганизованности и разрозненности действий. Организоваться же мешают: громадное пространство Российской террнтории, бдительный сыск большевиков и отсутствие вооружения у населения.

Однако я энергично протестую против мнения многих иностранцев, что русский народ сжился со своим положением, что чуть ли не доволен им, что он пассивен, апатичен и привык ьсь правительству управляющему палкой.

Такое мнение разбнвается и о множество возстаний внутри России, производив-шихся с отчаянной смелостью п твердостью, часто без всяких средств, воору-жения и патронов, иногда просто с вилами и топорами. Успеха не ждали, но и дальше терпеть не могли. Разбивается оно и о крестоносное, жертвенное добро-вольческое движение, охватившее все окраины Великой Российской Илиперии и продолжавшееся с переменным успехом более трех лет. Если последнее не имело положительного успеха, то в зтом меньше всего виноваты добро-вольцы, и в отсутствии патриотизма, доблести и настойчивости их упрекнуть нельзя. Причины же неудачи исходили главным образоли от «союзников» и все оне с достаточнои ясностью мною разобраны в предыдущих главах, а потому я и не буду еще раз на них останавливаться.

Здесь я считаю у места в свою очередь выразить мое глубокое недоумение
 

г. г. иностранцам, иили вернее руководителям иностранных народов. Мне непонятно и странно, как эти иностранные руководители до сих пор не могут понять н почувствовать во первых, что вести какия либо переговоры, заклю-чать договоры и вообще терпеть в своем обществе болыневиков и позорно и преступно и во вторых, что рано или поздно русский народ все же стряхнет инородческое разбойное иго.

Основываясь на вполне реапьных данных я полагаю, что время для того, чтобы задуматься над зтими вопросами давно настало.

Большевизм и коммунизм провалился окончательно и безповоротно. Их «допотопная» система управления государством всем надоела и о ней в России никто и слышать не хочет.

Большевики держатся у власти только блогодаря непрекращающемуся страшному террору, а также и путем некоторых уступок, — отказа от коммунпстической программы и возвращение к старому. Однако эти уступки не удовлетворяют население и сама жизньтребует болыного. Таким образом коммунистам остается либо еще болыне уступать, т. е. отказаться совершенно от своен программы и отменить террор и тогда на другой же день распро-щаться с правительственнымп местами, либо сопротивляться общему желанию и ждать, когда их снлон вышвырнут из России. И в том и в другом случае конец будет одинаковый. Интернационалный сброд исчезнет и в России снова засияют огни глубокого националнзма.

«Раз Россия н русский народ», говорит П. Сорокин, «были превращены в проходной двор, где лицо наше топталось каблуками ннтернационалистов всех стран, раз Россию стали растаскивать по кускам, раздирать на частп, взрывать изнутри, грабить отовсюду, раз среди «распинающих» оказались и врагиивчерашниедрузья, раз бывшия окраины стали смотретьна русский народ сверху вниз, раз все его покинули, все изменили, все обманули ,раз теперь России грозит участь колонии, все разгромлено, раззорено и за все «битые горшки», должен платить тот же русский «Иванушка дурачек» — раз Россия при блогосклонном участин бывших союзников начинает прода-ваться «оптом и в розницу» превращается из «субекта в обект», то должно было наступить одно из двух: или гибель или резкая реакция защиты.»

«Симптомом последней служит рост глубокого лодсознательного национального чувства, охватившого все слои России.»

Далее П. Сорокин указывает, что зтот национализм сейчас в России имеет «зоологическия формы», но тут же заявляет, что это неизбежно и вполне целесообразно.

«Неизбежно потому, что слншком по зверскн обращались с русским народом «интернационалисты», слишком мало было выказано иностранцами и инородцами гуманности и жалости, и слишком много безсовестного хи-щничества, шакализма, и днпломатической хитрости, которая «мягко стелет, да жестко спать.»

«Целесообразно потому, что и с русским народом до сих пор иностран-цы и ннородиы также обращаются «зоологически».
«Когда тигр или шакал вас рвет, глупо усовещевать их, надо бить или

погибнешь...... То же и с русским народом. Разве он, вплоть до

серого мужика, не понимает, что его рвут, одни безцеремонно, другие «вежливенько», под аккомпанимент «хороших слов» и улыбок? Разве он не оценивает все эти соглашения с большевиками и всевозможные концессии словами: «Своих помещиков прогналн, теперь приходят другие», «за наш счет хотят греть руки и большевики и иностранцы», «Ну, подождите же!»

Вот собственно причины, почему русский национализм принимает формы «зоологическия». Причины эти понятны и имеют справедливое основание.

Наиболее ярким проявленем зоологического национализма «служит острый антисемитизм, охвативший все слои русского народа.

Антисемитизмом заражены почти все «от верхов интеллигенции до глухой деревни, от русских колшунистов до монархистов.»

«Протоколы Сионским Мудрецов, читаются и в забытой деревне. Они одобряются, им верят, их хвалят.»

«Причиной такого явления,» говорит П. Сорокин, «служит: чрезвычайно выдающаяся роль, сыгранная значительными массами евреев в углублении нашей революции и в разцвете натииего коммуниз-ма. Не говоря уже о «вождях», огромное большинство которых (Зиновьев-Апфельбаум, Троцкии-Бронштейн, Каменев-Розенфелдт, Стеклов-Нахам-кес, Свердлов, Радек, Урицкий, Володарский, Литвинов, Иоффе и т. д.) были еврееми, большинство «командующих позиций» во всех комиссариатах было занято и занимается евреемн же.

«Прн большей изворотливости они менее пострадали экономически, чем рус-ские. Значительная часть богатств перешла в их руки. Блогодаря той же практической сноровке и помощи сородичей, они менее голодали. Ряд самых одиозных функций в значительной мере выполнялся ими же. С наступле-нием «Нэпо» евреи же почти исключительно оказались «капиталистатми», «бога-чами», захватившими в свои руки фактическн почти всю и государственную и кооперативную и частную промышленность и торговлю».

Состав студентов высших школ преимущественно еврейский (70%) п большинство из них содержится за счет государства.

Не мудрено поэтому, что ненависть к евреем в России растет не по дням, а по часам и «чем дальше», говорит П. Сорокин, «будет дер-жаться данный режим, тем антисемитизм будет глубже н шире, тем сильнее будет рости зоология.»

Об этом не мешает подумать еврейству, чтобы потом при ликвидации большевизма не пенять на разыгравшияся события, а также и на руководителей национального движения.

Еврейство должно понять, что только тогда можно будет предотвратить стихийную поголовную расправу русского народа с его сородичами, когда в руках руководителей национального движения будут факты, которые могут послужить доказательством, что часть еврейства работала также и в интере-
 

сах России и против большевиков. Пока этих доказательств нет, н поэто-му ни о каких гарантиях еврейство не может и думать, ибо их собственно и дать нельзя.

Еще вначале, переходя к оценке положения в России по статистическим данным, бухгалтерским подсчетам и социологическим выводом, я преду-предил, что буду пользоваться для этой цели трудами профессора социологии П. Сорокина. Я уже упоминал, что профессор в прошлом принадлежал к стану революионеров и потому его слова являются словами исповеди бывшого грешника. На исповедн не говорят неправды, да и причин для этого у про-фессора нет. Его никто не заставлял писать и обличать, ему никто ннчего не платнл и не обещал. Напротнв, за его молчание большевики заплатили бы очень много и не остановнлись бы ни перед чем, чтобы помешать ему вы-полнить его священный долг.

Вот что он пншеть сам по этому поводу в конце своей кннги:

«Пусть не подумают, что эти строки говорят о том, что революция меня

лично обидела, что я многое, повидимому, лично потерял в ней......Нет.

Кроме жизни и иллюзий мне терять было нечего. Я был беден — таковым остаюсь н теперь. Я сын рабочого и крестьянина — стало быть не мог потерять привиллегий. Я не был ни «аристократом» ни «буржуем», ни чиновником —

стало быть и здесь я лично не мог потерять......

«Жизнь моя — при мне еще. Честь моя и совесть — тоже.»

«Единственная потеря — нллюзии. Были оне и у меня......Однон из них

было романтнческое представление о революции и желание ее прихода......

Теперь я вндел ее. Пять лет был я в ее вихре, пять лет внимательно

смотрел в ее лицо......Увидав его, я стал изучать лица бывших «глу-

боких» революций. Я понял: это лицо зверя, а не сверхчеловека, Антихриста,

а не Бога, вампира, а не освободителя......»

Да — профессор Сорокин может гордо и смело сказать:

«Честь моя и совесть также при мне». Он не поддался искушению временн и в теченГе своего пятилетнягго пребывания у большевиков, часто голодный п холодный, под страхом ареста и разстрела, неуклонно шел к намеченной цели. Этой целью было желание собрать обличительный материал о тех, кто потопил Россию в море крови. Задача его нсполнена блестяще. Против цифр и точных статистических данных возражать нельзя.

Профессор, когдато мечтавший о революции, теперь сторицей искупил свои погрешности прошлого. Он увидел, услыхал, почувствовал весь тот ужас, который сейчас происходит в России и открыто признал его.

Однако г. г. руководители иностранных государств остаются попрежнему глухими, слепыми и немыми к большевистскимпреступлениям н по прежне-му ведут с ними переговоры и заключают договоры.

Вывод отсюда для нас русских вполне ясный — у них нет ни совестн ни чести......

Профессор Сорокин кончает свою книгу выражением глубокой веры в близкое воскресение русского народа и государства. Эта вера в будущее России, вера в силы русского народа у человека, который пять лет непосред-
 

ственно наблюдал только их разрушение, особенно ценно для нас, ибо она, эта вера соткана из истинных впечатлений и ясного сознания.

«Глубокую болезнь,» заканчивает он, «испытал н испытывает еще рус-ский народ. Горькую чашу страданий выпил он до дна. Распял себя за свои

и чужия преступления...... Стал «сыном человеческим», приявшим на

себя грехи лиира...... Теперь он искупилэти грехн. Теперь он чист......

чище многнх народов, согрешивших, но не пострадавших так. Чист ... Готов и к смерти и к новой жизни.»

«Много раз за эти годы я думал: не пробил ли смертный час нашей исто-рии? Не бьет ли полночь исторического заката русского народа? Не перед смертью ли он омылся в страданиях?

«Теперь вижу, что нет, Больной выздоравливает, кризис проходит, и впереди дорога жизни, а не смерти — Знаю, не розами покрыт грядущий путь. Он тернист ждут на нем бездны новых страданий, унижений, оскорблений и

трудностей____ Крутые кряжи, опасные перевалы и разбойничыи засады

ожидают путника......

«Но не будем падать духом. Возьмем с собой ценности Знания, готов-ность к Труду и лишениям, напряженную волю к Добру и светлую Надежду

...... С ними не пропадем...... С ними снова выберемся мы нз мрачных

пропастей крови и смерти на широкую дорогу истории.»

«Сие буди и буди.»

 

далее



return_links();?>
 

2004-2019 ©РегиментЪ.RU